Белая кошка

Гоняю по тарелке брюссельскую капусту. Напротив, в детском креслице, плачет малолетний племянник, Маура дает ему какую-то холодную пластиковую штуку погрызть. У жены Филипа синяки под глазами. Всего двадцать один, а на вид старуха.

— Одеяла на диване в кабинете.

На пластиковой столешнице разбросаны бумажки, шкафы заляпаны жирными пятнами. Мне хочется сказать Мауре, чтобы не волновалась, что я сам все сделаю, у нее и так забот хватает. Но вместо этого говорю: «Спасибо».

Одеяла-то уже постелены. Лучше просто поблагодарить и не связываться с Филипом. И вообще лучше держать язык за зубами. В кухне, к примеру, жарко, почти дышать нечем, но я молчу. Прямо как на тех каникулах, когда духовку не выключали весь день, или как в тот раз, когда готовили индейку, а папа сидел за столом и курил сигариллы — длинные тонкие сигарки, от них еще пальцы делаются желтыми. Я их иногда покупаю и жгу в пепельнице, если тоскую по нему особенно сильно.

А вот сейчас скучаю по Уоллингфорду, по тому воображаемому парню, которым я так удачно прикидывался.

— Завтра приезжает дед. Хочет, чтоб ты помог ему с уборкой в старом доме. Говорит, для мамы — она же скоро выйдет.

— Не думаю, что ей такое понравится. Она вообще не любит, когда роются в ее вещах.

— Деду скажи, — вздыхает Филип.

— И я не хочу туда ехать.

Речь о большом старом доме, где я вырос. Он под самую крышу забит всякой всячиной. Родители каждое лето колесили по стране, мошенничая напропалую, и не пропускали ни одной распродажи ненужных домашних вещей. Мы обычно в это время жили у дедушки в Сосновой Пустоши. Когда умер отец, в доме скопилось столько хлама, что в комнатах, чтобы пройти, приходилось прокладывать туннели.
— Ну и не едь. — Может, хоть сейчас посмотрит в глаза? Но нет, уставился на воротник моей рубашки. — Мама в состоянии о себе позаботиться. Она такая. Вообще не уверен, что после освобождения она вернется на нашу свалку.

С самого суда Филип с мамой не в ладах. Брат — мастер физической силы, может кончиком мизинца сломать кому-нибудь ногу. Тогда мать принудила его надавить на свидетелей, и вряд ли он ее простил.

К тому же отдача получилась довольно болезненной.

Вздыхаю. А куда, спрашивается, мне еще деваться, если не к деду? Что-то сильно сомневаюсь, что Филип попросит остаться.

— Скажи, что я буду на него батрачить самое большее неделю, только пока в школу обратно не возьмут.

— Сам и скажи.

Маура складывает руки на груди. Без перчаток, так странно. Словно голая. Мать запрещала их дома носить. Говорила: в семье все должны друг другу доверять. Филип, наверное, того же мнения.

Маура — моя невестка, но не прямая родственница. Поэтому смотреть на ее голые руки очень непривычно. С усилием перевожу взгляд на худые ключицы.

— Пускай не заставляет тебя ехать в тот странный дом, — говорит она.

— Мы все там жили раньше, между прочим! — Филип достает пиво из холодильника. — И потом, я не заставляю.

Открывает бутылку, делает большой глоток и расстегивает ворот белой рубашки. На шее у брата целое ожерелье из длинных шрамов. Это его хозяин вырезал, а потом насыпал в раны золу. Символ того, что Филип как бы умер для прежней жизни. Теперь вокруг горла словно червяк обвился. У всех мелких криминальных сошек-мастеров такие. Как русская братва — те розы выкалывают на груди, или якудза, которые за каждый проведенный в тюрьме год зашивают под крайнюю плоть пениса по жемчужине. Шрамы у Филипа появились три года назад. Теперь все вздрагивают, когда он расстегивает рубашку. Я не вздрагиваю.

В тридцатые годы на Восточном побережье власть захватили шесть правящих семей мастеров. Нономура. Голдблюмы. Вольпе. Раисы. Бреннаны. Захаровы. Они и по сей день контролируют все, начиная с дешевых поддельных амулетов, которые в супермаркетах продают вместе с зажигалками, и предсказателей по гадальным картам таро из торговых центров (за двадцатку у них обычно можно купить небольшое проклятие) и заканчивая наемными громилами и убийцами. Этих не многие могут себе позволить, к тому же надо еще знать, кому именно платить. Моему брату, к примеру. Или дедушке, но он отошел от дел.

Маура отворачивается и мечтательно смотрит на засохший газон под окном.

— Слышите музыку? Там, на улице.

Филип бросает мне быстрый предостерегающий взгляд.

— Кассель не прочь пожить в старом доме. Маура, нет никакой музыки. Нет, и все тут. Слышишь?

Она убирает тарелки и тихонько мурлычет себе под нос.

— Ты в порядке? — спрашиваю я ее.

— В порядке. Просто утомилась. Она очень устает, — отвечает вместо жены Филип.

— Ну, пошел домашку делать.

Никто не возражает, и я отправляюсь наверх, в кабинет. Диван застелен, сбоку лежат одеяла, как и обещала Маура. Белье свежее и пахнет порошком. Пару раз поворачиваюсь в кожаном кресле и включаю компьютер.

Загорается монитор. На рабочем столе в беспорядке разбросаны папки. Загружаю почту. А там письмо от Одри.

Жму на ссылку так быстро, что открывается сразу два окна.

«Волнуюсь за тебя».

И все. Даже не подписалась.

С Одри мы познакомились в начале девятого класса. В обед она обычно сидела со стаканом кофе на бетонной ограде около парковки и читала что-нибудь из Танит Ли [1] , такие старые книжки в бумажных обложках. Например, «Не хватайся за солнце». Эту я тоже читал — у Лилы в свое время одалживал. И сказал тогда Одри, что «Сабелла» лучше.

— Потому что ты романтик. С парнями всегда так. Нет, правда. А девчонки — прагматики.

— Ну нет.

Уже потом, когда мы начали встречаться, мне временами казалось, что она права.

Ответ сочиняю почти двадцать минут: «Эту неделю дома. Телик буду сутками смотреть».

На вид вроде вполне безобидно, хотя сочинять пришлось долго.

Наконец отсылаю с тяжелым вздохом. Глупо, как же все глупо.

Кроме обычного спама в ящике куча писем со ссылками: кто-то уже вывесил в YouTube видеофайлы со мной на верхушке Смит-холла. И пара сообщений от учителей с домашним заданием на неделю. Ну и ладно, значит, не собираются выгонять из школы окончательно, несмотря на безобразие на крыше. Надо бы завершить вчерашнюю работу, но сперва займусь другими делами. Необходимо убедить уиллингфордовское начальство в собственной благонадежности. Google выдает список терапевтов — специалистов по сну. Два адреса как раз в часе езды отсюда. Распечатываю данные и сохраняю картинки с логотипами контор на флешке. Неплохо для начала. Ясное дело: ни один врач не подпишет нужную мне справку — зачем рисковать репутацией? Но можно ведь и по-другому все обстряпать.

Чувствую себя в ударе. Попробуем-ка заодно натянуть нос деду. Звоню Баррону на мобильник. Тот отвечает после второго гудка запыхавшимся голосом.

— Занят?

— Для братца — любителя крыш найду минутку. В чем там у тебя дело?

— Увидел странный сон, а потом проснулся на крыше. Ерунда полная, но теперь придется торчать у Филипа, пока до директрисы не дойдет, что я вменяемый.

Вздыхаю. В детстве мы с Барроном не ладили, а теперь из всех родственников я только с ним и могу нормально поговорить.

— Филип на тебя наезжает?

— Скажем так: если зависну здесь подольше — действительно руки на себя наложу.

— Главное, ты в порядке.

Тон у него, конечно, покровительственный, но все равно приятно.

— А можно к тебе?

Баррон изучает юриспруденцию в Принстоне. Смешно, если вдуматься, — ведь он неисправимый лгун. Постоянно забывает, что именно тебе наврал, но свято верит в свои слова. Так что иногда и сам начинаешь сомневаться. В суде наверняка сразу начнет выдумывать какие-нибудь немыслимые байки про клиента.

— Надо соседку по комнате спросить. Она встречается с послом, все время в Нью-Йорк ездит на представительской машине. Не знаю, согласится ли.

Типичное вранье.

— Если она все время в отъезде, может, и ничего. Я поищу, куда голову приткнуть. На автобусной остановке переночую на крайняк.

Явно перебор.

— А почему у Филипа не хочешь пожить?

— Он сдал меня деду, а тот хочет разгрести бардак в старом доме. Филип прямо не сказал, но ему явно не терпится меня сплавить.

Глупости. Не будь параноиком.

Вот Баррона он бы охотно пригласил.

В семь лет я вечно увивался за тринадцатилетним Филипом, играл в супергероев. Брат вроде как был Бэтменом, а я Робином или еще кем-нибудь второстепенным. Мне нравилось воображать, что он меня спасет из беды. Например, старая песочница превращалась в гигантские песочные часы, и меня могло засыпать насмерть, а в дырявом детском бассейне подстерегали акулы. Я всегда звал Филипа на помощь, но в конце концов вместо него являлся десятилетний Баррон.

Вот он-то точно дружил с Филипом. Уже тогда доделывал то, на что у брата времени не хватало.

Например, со мной возился. Почти все детство я страшно завидовал Баррону и хотел очутиться на его месте. Злился.

А потом понял, что мне никогда им не стать.

— Может, хотя бы на пару дней?

— Ладно-ладно. — Но это он несерьезно, опять увертывается. — А что за странный сон? От которого ты на крышу полез?

Фыркаю.

— Кошка украла язык, хотел его вернуть.

Брат смеется.

— Ну и бардак у тебя в голове, пацан. В следующий раз пускай забирает язык насовсем.

Ненавижу это слово — «пацан», но спорить смысла нет.

Прощаюсь и ставлю трубку на зарядку. Отправляю по почте домашку.

Маура заходит в кабинет, а я как раз шарю по папкам на рабочем столе у Филипа. Куча картинок с обнаженными девицами. Валяются на спине, стягивают длинные бархатные перчатки, трогают грудь голыми руками. Изображение парня с бриллиантовой подвеской и в идиотских шароварах явно не туда затесалось. Скука, в общем-то, никакого криминала.

— Держи. — Маура протягивает кружку и две таблетки. Судя по запаху — чай с мятой. Взгляд у нее блуждает. — Филип просил тебе отнести.

— А что это?

— Поможет заснуть.

Глотаю пилюли и залпом выпиваю чай.

— И чего вы не поделили? Он сам не свой, когда ты приезжаешь.

— Да ничего.

Не буду объяснять, ведь Маура мне на самом деле нравится. Не рассказывать же ей, что Филипу страшно, когда я рядом с его сыном. Из-за Лилы. Он же видел тогда мое лицо, кровь, помогал спрятать тело. Я бы на его месте тоже нервничал.

Просыпаюсь посреди ночи. Очень надо в туалет. Голова словно набита ватой. Шатаясь, бреду по ковру в коридоре. Внизу вроде кто-то разговаривает. Справляю нужду, собираюсь нажать на слив, но внезапно останавливаюсь.

— Ты что здесь делаешь? — спрашивает Филип.

— Приехал сразу, как узнал.

Деда ни с кем не перепутаешь. Он живет в Сосновой Пустоши. То ли там подцепил легкий акцент, то ли что-то из старых времен прорывается. Его городок Карни — натуральное кладбище, не дома, а могилы. Практически все жители — мастера, в основном старше шестидесяти. Умирать туда приезжают.

— Мы о нем позаботимся.

Я не ослышался? Баррон? А почему мне не сказал, что приедет? Они с Филипом вечно секретничают. Потому, что я самый младший, так мама всегда говорила. Наверняка не поэтому. Я ведь не мастер — вот почему. Дедушке тоже в голову не пришло позвать меня на семейное собрание.

Член семьи, но все равно чужой.

И убийца вдобавок, а это усугубляет ситуацию. Странное дело — почему? Ведь хотя бы на преступление способен.

— За пацаном надо присматривать. Пускай займется чем-нибудь. — Это дед.

— Отдохнуть ему надо, — отзывается Баррон, — мы же не знаем толком, что случилось. А вдруг у кого-то на него зуб? Что, если Захаров пронюхал про свою дочь? Он же до сих пор разыскивает Лилу.

От этих слов у меня волосы встают дыбом. Фырканье. Филип? Нет, дедушка:

— И что? Вы вдвоем, парочка клоунов, будете его охранять?

— До сих пор же охраняли, — парирует Филип.

Подбираюсь поближе к лестнице и пристраиваюсь возле перил, как раз над гостиной. Родственнички, наверное, на кухне заседают — очень уж хорошо слышно. Вот сейчас спущусь вниз и все им выскажу, и пускай считаются со мной.

— Может, лучше о жене побеспокоишься? Думаешь, я не вижу? А тебе не следует над ней работать.

Я уже почти опустил ногу на ступеньку, но тут останавливаюсь. «Над ней работать»?

— Мауру не впутывай. Она тебе никогда не нравилась.

— Отлично. Что в этом доме происходит — не моего ума дело. Но ты доиграешься. Как собираешься присматривать за братом?

— Он не хочет с тобой ехать.

Очень странно. Либо Филип злится, что дед командует, либо Баррон его уговорил меня оставить.

— А если Кассель и правда хотел спрыгнуть с крыши? Подумай, ему многое пришлось пережить, — не унимается дед.

— Не стал бы, — встревает Баррон. — Он в этой своей школе старается изо всех сил. Пацану просто нужно отдохнуть.

Открывается дверь спальни, и в коридор выходит Маура. Фланелевый халат чуть распахнулся, виден край трусиков.

Она сонно моргает и, кажется, совсем не удивлена, что я тут сижу.

— Что-то мне послышалось внизу. Кто там?

Пожимаю плечами. Сердце колотится как бешеное, и только через мгновение до меня доходит: ничего предосудительного я не делаю.

— Тоже услышал голоса.

Такая худенькая. Вместо ключиц как будто лезвия под кожей.

— Музыка сегодня громкая. Боюсь ребенка не услышать.

— Не волнуйся. Наверное, спит как… сном младенца.

Улыбаюсь, хоть шутка и не очень. В темноте Маура выглядит непривычно. У меня мурашки по коже.

Она усаживается рядом на ковер, поправляет халат и свешивает ноги между перилами. Можно легко пересчитать выпирающие под фланелью позвонки.

— Я от него ухожу. От Филипа.

Что он сделал с женой? Маура наверняка не знает, что над ней поработал мастер. Если заклятие любовное, то со временем оно изнашивается. Правда, иногда требуется целых шесть-восемь месяцев. Интересно знать: не навещала ли она маму в тюрьме? Спросить или лучше не надо? Мама не имеет права снимать перчатки, но ведь можно всегда проделать маленькую дырочку и на прощанье коснуться собеседника.

— Я не знал.

— Скоро. Но это секрет. Никому не скажешь?

Быстро киваю.

— А почему ты не внизу с остальными?

Пожимаю плечами:

— Младших братьев редко берут в игру.

В кухне полным ходом идет совещание. Слов не разобрать. Я болтаю без умолку: не хочу, чтобы Маура услышала, что они про нее говорят.

— Врать не умеешь. Филип умеет, а ты нет.

— Да ну! — вскидываюсь оскорбленно. — Я превосходно умею врать. Кого хочешь за пояс заткну.

— Врешь. — Маура улыбается. — А почему тебя назвали Кассель?

Сразила наповал.

— Мама любит странные имена. Папа хотел, чтобы первенца назвали в честь его — Филип. Зато уж потом она оттянулась на мне и Барроне. А Филипа, кстати, хотела назвать Джаспером.

— Ничего себе, — закатывает глаза Маура. — А может, в честь предков? Традиции вашей семьи?

— Черт знает. Тут все покрыто мраком. Папа был светлокожий блондин, фамилию Шарп наверняка наугад взял, когда документы подделывал. А насчет мамы — дедуля утверждает, что его отец был индийским махараджей и продавал калькуттские снадобья в Америку. Может, и правда. Фамилия Сингер, возможно, произошла от индийского «сингх». Но дед чего только не выдумает.

— Он как-то рассказывал, что один из ваших предков был беглым рабом.

Интересно, а про Филипа Маура что думала, когда выходила замуж? В электричках со мной вечно кто-нибудь заговаривает на непонятном языке. Как будто с такой внешностью я их должен понимать. А я никогда не понимаю и расстраиваюсь.

— Ага. Про махараджу лучше. Есть еще байка, что мы из ирокезов. Или итальянцы. И не просто какие-то там итальянцы — потомки самого Юлия Цезаря.

Смеется, довольно громко. Интересно, услышали там, внизу? Но тон голосов не меняется.

— А он был мастером? Филип не любит об этом говорить.

— Прадедушка Сингер? Не знаю.

Наверняка Маура в курсе, что дед — мастер смерти. У него же на левой руке почерневшие культи вместо пальцев. Магия вызывает отдачу. Если ты мастер смерти — колдовство убивает часть тебя. Если повезет — палец, к примеру, отсыхает, а может, легкое или сердце. Каждое проклятие воздействует на мастера. Так дедушка говорит.

— А ты всегда знал, что не можешь колдовать? Мама понимала это с самого начала?

— Нет. Она боялась, что в детстве мы случайно над кем-нибудь поработаем. Не торопила, говорила: все придет со временем.

Вспоминаю, как мама с первого взгляда вычисляла простачка, как учила нас мошенничать. Почти скучаю по ней.

— Я обычно воображал себя мастером. Однажды даже показалось, что превратил муравья в соломинку, но Баррон сказал, что нарочно меня разыграл.

— Трансформация? — Маура улыбается как-то отстраненно.

— Если уж воображать себя кем-то, так уж самым талантливым и редким мастером, правильно?

Пожимает плечами.

— Раньше я думала, что из-за меня люди падают. Каждый раз, как сестренка обдирала коленку, была уверена — из-за меня. А когда поняла, что нет, ревела от досады.

Она смотрит на дверь детской.

— Филип не хочет, чтобы мы проверяли сына. Мне страшно. А если он кого-то поранит случайно? А если его отдачей покалечит? Так бы хоть знали наверняка.

— Просто перчатки с него не снимай, пока не подрастет немного, чтобы попробовать колдовать.

Филип никогда не согласится на медицинскую проверку. На занятиях по физиологии учитель говорил: если кто-то без перчаток — риск огромный; считайте, у него ножи в руках.

— Все дети развиваются по-разному. Как мне понять, когда он достаточно подрастет? Но перчатки для малышей такие милые.

Внизу дедушка что-то объясняет Баррону на повышенных тонах:

— В былые времена нас боялись. Теперь боимся мы.

Зеваю и поворачиваюсь к Мауре. Пусть хоть всю ночь решают, куда меня деть. Я все равно свое дельце обстряпаю и вернусь в школу.

— А ты правда слышишь музыку? Какую именно?

Уставилась на ковер и улыбается во весь рот.

— Как будто ангелы меня зовут.

Руки покрываются мурашками.