ГЛАВА 11
Анна почти не спала. Ревущие ветра, под натиском которых стонали стены Каземат, не позволили случиться сну. Из полудрема девушку вырвал режущий слух скрежет двери.
Тусклые глаза смотрителя, открывшего дверь, в равной степени одолевали растерянность и негодование. Цой сбежал. Опять. Анне не верилось; не мог же он призвать на помощь иглаптицу и улететь на ней из башни. Мысль показалась слишком надуманной и невероятной.
Точно такая гримаса охватила и лицо Непроизносимого, когда смотритель привел Анну поутру, как и было приказано.
Девушке, даже будучи в опасности, с трудом удалось подавить улыбку и смех. Неизменный пиратский сюртук домоправителя этим утром дополнил витиеватый некогда белый, но ныне посеревший, как шкура мыши, растрепанный парик с завитыми локонами и длинными узкими косами сзади, припасенный именно для подобных торжественных открытий, — и как только умудряются находить подобные диковинки.
Непроизносимый обескураженно пребывал на трибуне, возносящейся над ареной, гневно поглядывая на виновато стоявшего смотрителя. Мужик потупил взгляд, придерживая Анну за локоть. Домоправитель велел смотрителю скрыться с глаз, небрежно потряхивая рукой.
— Надо бы в следующий раз посадить кого вместе с ним, — наказал он, пригрозив пальцем, украшенным увесистой гайкой, как огромным перстнем.
Стоявшая неподалеку Зоя не могла не согласиться и кивнула, немного расстроившись: искателя нет, а так хотелось посмотреть, как его загрызут теневолки, похвастать изящно висящими Лялей-Олей на набедренном поясе.
Непроизносимый огляделся, кивнув оборонителям, похожим на статуи горгулий, симметрично вставших у краев трех ярусов и неустанно охранявших его покой. Восхитился, — молодцы, прокараулили всю ночь, а выглядят так, будто готовы стоять еще столько же, но и их выправке не удалось скрасить весть о том, что искатель бежал с Каземат во второй раз.
— Ну вот, — не скрывая разочарования, во всеуслышание продолжил домоправитель, небрежно размахивая красной книжонкой искателя, — увеселительная часть скатилась в бесью жопу. Теперь я вынужден отложить открытие, или, — задумчиво приложив руку к подбородку, он недобро поглядел на Анну, — ты будешь биться вместо него! Анна не успела испугаться, как домоправитель махнул рукой, дав понять, — сказанное лишь шутка. Зареготал и совсем скоро громкий смех сменился безумным плачем, от которого стало до мурашек жутковато.
— Сука, да как так-то, а? Как ему удается? — искренне разбитый очередным побегом искателя, будто подлым предательством, Непроизносимый вопрошающе оглядел оборонителей. Велел им привести Анну, но те не двинулись с места, продолжали стоять как вкопанные. Увлеклись что ли? Домоправитель повторил команду, приправив голос яростью и притопнув ногой.
— Они не могут, — прошипел Цой из-за спины окаменевшей Зои и бросился гадюкой, юрким движением выхватив Монструм из его рук. Ловко обмотал утробистое тело цепью. Непроизносимый попятился в страхе, подвели спотыкливые ноги, и в следующий миг домоправитель свисал с главной трибуны вниз головой, разрывая глотку жутким криком, провожал вытаращенными глазами слетевший с головы парик. Цой подошел к краю помоста, указал Анне на прямоугольные железные шкафчики, расположенные позади вдоль стены.
Торопливо осмотрев каждый, девушка обнаружила их вещи.
Искатель велел ждать. Анне сделалось немного неловко; он все еще нагой, но ему, судя по всему, это нисколько не мешало.
Пока Цой забирал Лялю-Олю, накидку и пистолет Василия, Анна охапкой сжимала оставшееся отнятое снаряжение, сумку с медикаментами и роллом, — благо, не тронули, не разобрались и решили оставить до лучших времен.
Беспомощная и обездвиженная Зоя, подавленная ядом, не могла помешать; только глазки, безмолвно выражавшие дикий испуг, пристально следили за движениями искателя. Не хотела умирать, мысленно моля о пощаде. Он и не думал убивать, ни разу не промелькнула мысль о расправе. Только посмотрел, дав понять: мог убить в любой момент, но не стал. Запомни.
Совсем скоро искатель спустился, держа в руках длинный изогнутый зуб с мешковиной ядовитой железы. Клык, как поняла Анна, принадлежал огромной змее, позже узнает какой — каанаконде.
— Куда дальше, Тесой? — спросила, пока он проверял содержимое ранца. Сильно сжал губы, сдерживая подступающий гнев; ничего не осталось. Только сложенная вдвое выцветшая фотография, найденная в заброшенном доме, да нарукавник с зашитыми часами и компасом. Уже хорошо, самое дорогое не тронули, остальное поправимо. Собиратели забрали все. Даже утомленные Каторгой не отправились на отдых, а решили разделить добычу. Более всего жаль Ататашку и флягу с мочой. Успокаивал мыслями: все равно стрелял редко, а вот мочу действительно жалко, вдруг запах появился, ох, прослезятся. Пообещал себе, — настанет день, вернет добро. Знал, где искать, понимал, что собиратели никуда не денутся, разве что помрут где-нибудь в вылазках, вот тогда отыскать будет сложнее.
— Куда, Тесой? — переспросила девушка.
— Вниз, под арену, — холодно ответил он, быстро одеваясь и запихивая бинты бесьей кожи в ранец.
— Там жи волки, — напомнила, без стеснения скинув с себя жутко неудобную одежку, и облачилась в прежнюю униформу, на этот раз намного быстрее; страх — отменный мотиватор. Проверила потайной кармашек куртки и облегченно выдохнула, обнаружив на месте крестик, полученный от Василия, и самописец, заключенный в крохотный цилиндрик.
Висящий вверх ногами Непроизносимый яростно выплевывал слова, значения которых остались для Анны загадкой, а Цоя позабавили.
— Парализованы, не бойся, — ответил, закончив собирать ранец.
— Так просто? — удивленно спросила Анна. Цой оскорбился, пронзил ее взглядом грозным как никогда, и спросил:
— Знаешь, как сложно искать теневолка в темноте, особенно если тварь сытая и спит? — Анна пожала плечами, подозревая, что дело и в правду нелегкое.
Спустившись к арене, искатель и спутница направились к норам. Ноги тонули в бледно-желтом песке.
Подобравшись ближе, Цой поджег преданно ждавшую у лунки керосиновую лампу и, скатившись вниз, рассеял теплым светом мягкий мрак. Анна плелась следом, с трудом, но поспевала. Знала, — волки переростки парализованы, но полностью избавиться от страха не удалось, а вот подавить боязливую дрожь получилось. Искренне обрадовалась первой маленькой победе; разумеется, про себя.
Продвигались вперед окутанные мраком, как вдруг неподалеку прорезался тусклый свет светильника, отбрасывающий на стену непозволительно крупные тени мужчин. Увлеченные тяжелой работой старатели ухали, цокая кирками и мотыгами, — долбили железобетонный пол. Так и не заметили Цоя и Анну, скользнувших за их спинами.
Укрепленные каменной кладкой стены сменились на удивление хорошо сохранившимся бетоном. Оранжевый огонек керосинки плясал в темноте, освещая путь, заставляя тени дрожать на полотне выщербленных стен. Несколько минут плутания в бесконечных коридорах привели к вертикальной лестнице; искатель затушил светильник и полез первым.
Стало темно, в потемках стены. Оказавшись на самом верху, открыл люк и впустил в непроглядные катакомбы столб дневного света, приятно сопровождаемый бодрящим запахом утренней прохлады, ударившей в лицо.
Выбравшись на поверхность где-то за высокими стенами Каземат, Анна чуть не сорвалась вниз, увидев перед собой замершее в испуге лицо оборонителя, съежившись лежавшего у самого люка, — парализован, как и сторожившие арену. Цой, безмолвно прощаясь, похлопал его по плечу. Искатель пробрался внутрь отсюда, через этот самый люк, расположенный за пределами Каземат, почти под самой стеной. Но как ему удалось спуститься с тридцатиэтажного здания, Анна не представляла.
Ранним утром Каторга дышала особенно тихо и размеренно, совсем не так как идущий впереди искатель. Утрата вещей омрачила его, похерив зачатки их с трудом налаженного общения; хорошо хоть Ляля и Оля никуда не делись и преданно висели за спиной вверх тормашками. Даже дикое окружение, казалось, выказывало скорбь немой тишиной.
Цой оторвал и выкинул опустошенную мешковину от изогнутого зуба, а сам клык оставил Анне, показав как использовать оружие в случае опасности, — зуб острый и при должной силе с легкостью проткнет человека, даже сквозь плотную одежду. На себе показал, куда следует бить: сначала в сердце под углом, аккурат меж ребер, затем в слуховой проход, перпендикулярно черепу и в точку ниже затылка, соединяющую голову с шеей. Опустил острый конец зуба ниже, к шее, безошибочно указав туда, где проходят сонная артерия и яремные вены. Подвел ее руки, обхватившие клык к солнечному сплетению. Вряд ли знал названия, но впечатлил Анну поразительными познаниями в анатомии. Учитывая общий уровень развития каторжников, Анна убедила себя: маловероятно, что на просторах Каторги живет безумный доктор, расчленяющий людей направо и налево, а затем проводящий лекции по их правильному убиению.
Попыталась наладить общение, спросила, но искатель так и не рассказал, как умудрился за ночь покинуть Казематы, отловить и убить каанаконду. Был явно не в духе, но девушка не теряла надежды когда-нибудь узнать.
Долгие часы не менялись бесконечно зеленые пейзажи, но и надоедать не успевали, не переставая удивлять и радовать глаз одичавшей не очеловеченной красотой. Ближе к полудню Анна проголодалась, окликнула искателя, но тот велел потерпеть. Пайков больше нет; их забрали Мук, Феня и Ваз. Анну эти новости не расстроили. Упросив Цоя остановиться, она собиралась достать из сумки тюбики, но он не позволил. Как оказалось, место не слишком удачное.
Минут десять искали более подходящее. Хотя, по мнению Анны, новое место стоянки мало чем отличалось от предыдущего, за исключением земли под ногами, сменившуюся изломанным фундаментом, из трещин которого рвалась наружу трава, да остатки стен чуть выше колен, похожие на костяные пластины венчавшие спину стегозавра. И так на десятки метров вокруг. Еще одни останки увядшего в песках времени городка, в котором и призраков давно не осталось.
Доверившись искателю, она понадеялась, что и он доверится ее выбору: протянула ему небольшой тюбик, что вынула из твердой сумки. Цой принял туб, поначалу неохотно, разглядывал в замешательстве, пытаясь сообразить, как открыть. Анна помогла, став примером. Откупорила крышечку, чуть сдавила, показалась желтоватая вязкая масса. Не найдя приборов и решив, что чиниться не перед кем, выдавила кашеобразную жижу на язык и проглотила, едва разжевав. Воющий голодом желудок затихал. Цой повторил и, распробовав, не скрыл удивления. Ему явно понравилось.
— Что это? — спросил, сраженный вкусом.
— Мясное пюре, — умиляюще улыбнувшись, ответила Анна. Цой был готов умереть, — в жизни не пробовал ничего вкуснее и жадно поглотил остаток и все бы замечательно, вот только совсем не почувствовал сытости, а девушка, наоборот, будто бы таяла от небольшого перекуса и передышки. Запить пищу, увы, нечем. Чудесных стебельков того растения не оказалось поблизости, во всяком случае, Анна их не заметила.
— А еще есть?
— Йеп, — полезла в сумку, подкрутила тюбики надписями вверх и объявила: — Есть борщ, рассольник, свинина с овощами и... — глянув на искателя в ожидании ответа, получила лишь глубочайшее замешательство и решила прекратить перечислять то, чего он может и вовсе не знать.
— Умеешь делать такие? — осторожно спросил он, вызвав добрую и все еще изнуренную улыбку на ее лице. Столько лет прошло, а мужчины не изменились; слова «борщ» и «еще» идут бок о бок.
— Такие? — в голос закрался неловкий смешок. — Нет, но что-нибудь похожее, наверное. Может бить и вкуснее получится, — девушка передала искателю очередной тюбик, на этот раз творог с яблочным пюре. Умеючи открутил крышечку, с удвоенным рвением принялся выдавливать содержимое и, изнывая от блаженства вкуса, признался: совсем не наедаешься, хочется еще и еще. Анна горько улыбнулась древней уловке мира, которого больше нет. Не сразу осознала, что наблюдает за уплетающим пасту искателем в точности так, как когда-то, очень давно, смотрела на африканского ребенка, впервые попробовавшего еду белых людей. Непозволительно много времени прошло с той поры, а кажется, будто вчера. Наверное, что-то в мире никогда не изменится.
— Спасибо, Тесой, — проговорила настолько искренне, что искатель жевать перестал. Замер. Неужели, впервые слышит благодарность? — Спасибо, — повторила она, — ты не бросил меня и вернулся.
Цой хотел ответить, но слов не нашлось. Воцарилось неловкое молчание, и пока Анна решалась продолжить разговор, искатель пытался перестать думать о чудесном вкусе чего-то под названием творог с яблочным пюре.
— Я не полностью честна с тобой, Тесой, — пристыженно и виновато призналась она. — Для активации Резервации нужна не только рука, но и глаз.
Цой нахмурился. Анне показалось, что сердится, но в действительности в голове искателя никак не могла устаканиться мысль: он мог понять, как открывать двери рукой, но глазом — вот так действительно загадка.
— Что в Резервации? — очень хотел спросить про глаз, но не стал.
— Эшелони, нам нужен Второй. Вспомогательная группа с задачей, — на секунду Анна запнулась, — обеспечить безопасность Первого Эшелона.
— Эти Эшелоны, Резервации? Их много?
Анна кивнула, достала из сумки ролл и подошла к Цою, облокотившемуся на криво растущее дерево. Встряхнула, приложила палец, и карта вновь материализовалась из ниоткуда. Первый и Второй Эшелоны располагались на месте двух красных точек, впервые увиденных им в капсуле Надежды. Чудеса Старого мира, и как только смогли уместить столько земли в небольшое устройство.
Числа и буквы бежали по обе стороны полупрозрачного экрана, как в них что-то разобрать — неясно. Показалось, сама Анна понимает далеко не все. Так и было; скаут группы имел уровень доступа лишь к первым двум точкам, остальные, в целях безопасности, могли быть загружены только из Резервации Первого или Второго Эшелона.
— К какой идиом мы? — спросила Анна. Цой указал мерцающую точку, подписанную как «R191953_OCT», она ближе и лежит не так глубоко на Пепелище, как вторая. Неподалеку пролегала небольшая уцелевшая дорога. Искатель рассчитывал поговорить с Дагом, домоправителем Догмы и Газ на тягаче подбросит их, сильно сэкономив время и силы, а если нет, что вряд ли, то не беда, дойдут сами.
Анна, не зная возможных нюансов, облегченно выдохнула, ведь искатель ведет к нужному бункеру.
— Как Резервации помогут?
— Не Резервации, Тесой, а люди в них.
Стоило искателю услышать о других уцелевших представителях Старого мира, его будто поезд на полном ходу сбил.
— Первая важнее?
— Намного, там спят те, о ком я говорила, — с восторженным трепетом подтвердила Анна, — люди, жившие во имя общего блага и великого будущего.
— Спят? — потрясенно переспросил искатель.
— С момента запуска нашей станции, в две тисячи семьдесят восьмом году. Спустя год от Инцидента.
— Как долго? — немного побоявшись ответа, спросил Цой.
Анна ловким движением пальчика скользнула по поверхности, скрыв карту, затем нажала, вновь заставив экран показать множество цифр, значения которых остались для него загадкой. Остановила указательный пальчик у числа 2763, — и если бы искатель умел считать немного быстрее, то и изумление наступило намного скорее.
— Шестьсот восемьдесят пять лет, Тесой.
— Как? — выпалил дрогнувшим голосом, не допуская возможности не только столь продолжительного сна, но и жизни в принципе. Вот бы ему поспать денек, не просыпаясь от каждого шороха, не ощущая телом каждое стороннее движение.
— Результат долгих и упорних исследований, невероятной мозговой активности и видающегося научного достижения, — говорила так, будто помимо искателя в глуши стояли и слушали еще несколько сотен человек. На мгновение Цой пожалел о вопросе, но только на мгновение, ведь Анна — неиссякаемый кладезь знаний о Старом мире, и одно только это вмиг рассеивало всякое недовольство.
— Пойдем к первой, — предложил Цой. — Не будем терять времени. Хотя, разве оно им важно? — вопрос не озвучил.
— Не могу, — замялась Анна, — нельзя. Протокол Пять-Сорок-Пять... обязывает активировать первой Резервацию Второго Эшелона.
Протокол, — ужасное слово, мысленно поежившись, заключил искатель. Произносишь и как-то сразу чувствуешь себя провинившимся. Хотел поинтересоваться, почему стоит начинать именно со второго Эшелона, но не стал. Анна доверилась ему и стоит отплатить доверием в ответ, но мысли меркли в сравнении с тем, что можно проспать неполных семьсот лет, — уму непостижимо, несбыточные грезы о крепком сне не желали укладываться в голове.
Анна смотрела на искателя и не могла поверить в выживание людей; не покидало мучительное ощущение, скребущееся где-то под кожей от осознания гнусной мысли: желая сохранить человечество, они его бросили, бежали, как крысы с тонущего корабля, но люди справились, приспособились и выжили вопреки всему, опять, как те же крысы. Отогнала противные мысли. Люди живы, это главное, — Цой, обитатели Каземат — живое тому подтверждение. Ответственность и за жизни каторжников легла на плечи. Если она не справится, лучшей жизни им не видать. Боялась не справиться. Переживала.
— Ти чего-нибудь боишься? — неожиданно спросила она, пытаясь выиграть немного больше времени на передышку и в надежде узнать, как искатель справляется со страхом, решив, что знание поможет и ей. Наверняка чего-то да боится. — Когда мы убегали от зверей, когда нас поймала Зоя, и там, на арене, я не видела в тебе страха. Анна знала: все чего-то боятся, не бывает бесстрашных людей, а если бывают, то долго не живут, но с искателем все иначе. Хотела разобраться, а он только нахмурился, — никогда и никто до этого момента не пытался понять, копаться в его устоях. Невиданное прежде чувство. Ждала ответа, а он никак не мог заговорить. Анна доверилась тебе, доверься и ты, вряд ли поймет, подсказал вдруг пробудившийся, прежде молчавший, внутренний голос. Анна повторила вопрос; он еле слышно замычал, пытаясь связать невнятное мычание в слова. Странно, вроде спрашивает она, а в голове обернулось так, будто бы задал вопрос себе и теперь пытается признаться, ответив на свой же вопрос.
— Да, — на выдохе и с трудом выдавил он. — Боюсь, что все умрут, а я останусь.
Анна замолчала, пытаясь осмыслить. Цой поднялся, дав понять, — пора идти дальше. Только теперь поняла, на чем сидел искатель; завалившийся рояль в кустах. Многие клавиши отсутствовали, напоминая выбитые зубы, через открытую крышку проросло большое дерево, а из-под мутной зеркально-черной полировки, проглядывающей через густую пелену кустарника, лезла наружу древесина.
Он не мог услышать шагов — их не было. Шелест листьев, погоняемых ветерком, скрыл собой их движения. Хитро, не успел подумать искатель, как бездомные слетели с высоких деревьев по веткам лиан и пока окружали, Цой оглядел каждого. Десять человек, — многовато, и настигли на удивление быстро. Корил себя: расслабился, застали врасплох и схватили дважды за последние два дня. Плохо Цой, очень плохо.
Бездомные быстро сомкнулись кольцом, но оружия не наставили, — не знают, что убил их сородичей возле станции Надежды. Да и с чего бы им знать, рассказать-то не кому, померли все.
Один из дикарей, в броне из костей и наплечниками из мотоциклетных шин, вышел вперед. Снял маску из клочьев твердой кожи с костяными набивками, за которой скрывался обыкновенный человеческий лик, но Анне не приглянулись воинственные черты лица незнакомца, наискось рассеченные тремя рубцами, оставленные неизвестным крупным хищником, может, тем, чьи кости на теле бездомного ныне служили броней.
— Кара требует вас, — вожак проговорил голосом, не оставляющим иного выбора, кроме как принять приглашение. Цой оцепенел; бездомный, а говорит на языке каторжан и чисто, не отличить. Дикари удивляют уже в третий раз. И... Кара? Имя прежде не слышал. А Анна так и вовсе сочла, что их ждет ужасное наказание.
Цой поднял руки, глянул на спутницу и кивком велел сделать то же. Анна не могла не заметить: их не связали, ни тогда группа Каземат, ни сейчас дикари. Быстро поняла — убегать смысла нет. Там, за густой растительностью и тысячами деревьев непроглядной чащи намного опаснее, чем с дикарями.
Бездомные не связали им рук, но завязали глаза. Искателю это не помешало, — знал, что все время пути шли на восток, — каждый вечер перед отбоем на время трапезы снимали повязки, и солнце уходило на покой за их спинами. Анна никак не могла привыкнуть есть по разу в день. Хотя пайки, состав которых пообещала себе изучить, оказались крайне сытными, каждый раз вспоминая о еде, перед глазами всплывали любимые блюда, вкус которых давно позабыт. Запеченное в глине бедро телятины или стейк к холодному пиву, шведские мясные шарики, рисовая лапша с креветками, а на последнее, но не по важности — китайский десерт с желатином, или лимонные тортики. В конце концов, пицца. Анна шла, тщетно пытаясь вспомнить чудесный вкус, но осталось голое знание, подкрепленное воспоминаниями, — было вкусно. Очень.
В первый день пути никто из дикарей не обронил ни слова. Один раз и довольно долго шли в сыром месте со странной акустикой, — пещера, предположил искатель. Только останавливались иногда, позволяя Анне перевести дух и справить нужду. Насмехались над ней, ее слабостью; языка не понимала, зато прекрасно знала, что является предметом коротких насмешек. Физически неподготовленная, не могла идти вровень с дикарями, а ее умственные способности никого не интересовали, и помочь никому не могли. Да и в помощи, как ей показалось, никто кроме нее не нуждался.
После нескольких вынужденных остановок один из них понес ее, но, не перекинув через плечо, как Цой, а взяв на руки; не забыл и съязвить, наверное, над весом, или худобой, или, быть может, над тем какая она мягкотелая.
Пока Анна металась в догадках о причине смеха, Цой размышлял о вещах куда более очевидных. Их настигли, едва они успели отойти от Каземат. Выходит, группа следила не за ними, а за Домом. Разведчики, понял Цой, наверняка заметили их побег, а если видели и то, как он спустился? Хотя вряд ли, ночи Каторги темны, — глаз выколи. Искатель предположил, цель дикарей — люк, через который они выбрались наружу, и оказался прав, но причина пока оставалась загадкой.
На вторую ночь их приютили остатки стен старой водонасосной башни из полнотелого кирпича и обернутую растительностью, точно шубой. Никто не разжигал огней, ни в первую ночь, ни сейчас. Дикарь с тремя рубцами на лице сказал, если разжечь ночью огонь, кто-нибудь обязательно умрет. Анне, как и всем остальным, умирать сильно не хотелось.
К вечеру третьего дня дошли до пристанища бездомных, чье название Анне никогда не удастся произнести. Назвала по своему — Преисподняя. И неспроста.
Огромный каменный карьер, казалось, собранный из груды всевозможного мусора, проваливался вниз на сотню метров. В уступах выбито множество землянок, вход в каждую освещен то вывернутыми дорожными фонарями, то пляшущими в металлических бочках огнями и факелами. Сама Преисподняя обнесена всем, что могло послужить защитой; легковушки, в несколько слоев набросанные одна на другую, с торчащими железными кольями похожи на ржавых ежей. Стены сменялись голыми корпусами машин, чью краску давно смыла непогода и раскалила жара. Вокруг тянулся ров, залитый неизвестной черной жижей с булькающими и лопающимися пузырями. Пройти внутрь позволял нависший надо рвом укрепленный товарный вагон.
Дверь открыли изнутри.
Под пристальными взглядами черных масок искателя и его спутницу провожали дальше, к двери на другой стороне вагона. Анна вспомнила, как ненавистно и с гадким желанием на нее смотрели тогда, у станции и от страшных мыслей мурашки побежали по коже. Поклялась себе, что не позволит подобному повториться, — не даст отпор, так убьет себя зубом, полученным от Цоя, и пошло все к чертям.
— За мной, — скомандовал дикарь, — Кара ждет.
Прошли немного, но увидели немало, особенно Цой. Он знал, что бездомные жили небольшими группами по десять-пятнадцать человек, но перед ним спиральной гирляндой тянулось целое поселение, навскидку человек пятьсот или того больше. Понял, как давно не ходил на восток, раз не углядел существование столь крупной общины и пещера, через которую прошли — понять не мог, откуда взялась.
Анна видела все иначе: кто-то корпел над тушами, нанизанными на вертела. Мясо сочилось и потрескивало от облизывающих языков костра. Какие-то женщины сшивали огромными иглами-гвоздями подобие одежды. Одни мужчины обучали детей держать и наносить удары тесаком, копьем и прочими колюще-режущими предметами. Бесценные знания для ребенка, только научившегося стоять на ногах. Другие мастерили что-то неведомое из не менее непонятного хлама, а кто-то практиковался в стрельбе из длиннющих луков, но больше всех Анне запомнилась женщина, спрятавшая заплаканное лицо в косматых рыжеватых косах, увенчанных подшипниками. Цой смотрел на плачущую женщину, и во взгляд прокралось чувство вины. Но в Каторге иначе никак, — либо уверен, либо мертв.
Металлическую дверь — вход в покои Кары, — немного изогнутую от удара, никто не сторожил. Кто бы это ни был, он уверен в себе и своих людях. Бездомный, сопровождавший их, потребовал отдать все оружие, пообещав вернуть в целости и сохранности, если они и впрямь окажутся настолько полезными и Кара решит их отпустить.
Комната освещалась тусклым теплым светом. Пол внутри застелен множеством ковров, большая часть которых давно изъедена и прохудилась от бесчисленных хождений. Главной декорацией служила зеленоватая шкура толстопарда, растянувшаяся почти по всей комнате. Стены измалеваны и исписаны рисунками. Художественное направление им еще не придумали, но зато знали автора, — девочка, вся чумазая от красок и руки в саже по локотки, беленькие зубки, кривоватые правда, сверкнули на задорном смуглом лице, когда она приветливо улыбнулась им и продолжила творить.
В центре, окруженный шестью разными стульями, стоял большущий стол с единственной ножкой — огромным пнем с грубой растрескавшейся корой. Искателя, как показалось Анне, заинтересовала сама столешница и поверхность с изогнутыми линиями и иероглифами. Вырезаны ножом и очень тщательно. Карта Каторги, но очень краткая, отображавшая конкретный участок; он понял какой. Подсказали фигурки, и два прямоугольных бруска, стоявшие рядом и подозрительно похожие на Дом Каземат. Преисподняя на карте не отображалась.
Умно.
Следом внимание привлекли листы плотной желтоватой бумаги, разложенные на столе. В них Цой узнал Монструм, собранный воедино из нескольких разных, но явно неполный. Кое-что прояснялось, некто Кара хотел задать тон беседе, и ему удалось, но кое в чем искатель ошибся.
Через плотные занавески, словно пантера сквозь листву, в комнату скользнула женщина. Стройное сильное тело плотно запеленовано в прочную темную ткань, поверх которой крепились металлические щитки и множество ремешков, удерживающих одежду. Каждое движение, каждый шаг легок и прытливо игрив. Острые черты смуглого лица, на котором красовалась бездонная пара темных, как чернильные капли глаз и медовая грива волос, заплетенная в тяжелую косу, опускалась ниже поясницы, напоминая хвост скорпиона, увенчанный изогнутым лезвием, точно жалом.
— Кара, — почтительно произнес сопровождавший бездомный, преклонив колено и опустив голову, — как и было велено, — продолжил, не поднимая головы, — мы доставили бежавших, — дикарь поднялся и небольшая речь, после которой Кара отпустила его, осталась понятной только им.
Бездомный удалился, звеня их снаряжением.
— Я, Кара, — представилась женщина голосом неожиданно приятным, как мед. — Воевода люда. Удивлен знанием речи?
Искатель был удивлен и сильно.
Подходила неспешно, каждый шаг вымерен и точен. Кара не пыталась скрыть оценивающего взгляда; смотрела сначала на него, а затем и на нее так, словно пыталась понять, оправдались ли известные ей одной надежды. Подошла к Цою почти вплотную и влилась в него глазами, пристально рассматривая лицо. Осторожно провела пальцами по шрамам:
— Откуда они?
— Не помню, — честно признался искатель. Анна удивилась не меньше Кары. Как это, не помнить, откуда такие отметины на голове? Ладно бы маленькие, но запамятовать те, что в половину лица. И неожиданно поняла: практически ничего не знает о спасшем ее человеке, а сама рассказала ему столько всего. С ее-то профессией рассказать больше, чем выслушать — проявление вопиющей некомпетентности; слушать должна она, а не ее.
Девочка продолжала мазюкать стены, оставляя разводы руками и рисуя нечто пока совершенно неведомое. Кара погладила девчушку по сальным волосам, уплетенным в две торчащих косички, а после обошла Цоя несколько раз, присматриваясь.
— Кто ты и твоя женщина?
— Меня зовут Цой, — спокойно назвался искатель, — а женщину Анна. Она упала с небес, — честно признался он, на что Кара отреагировала бархатным смехом.
— Ты об упавшем огоньке, а? Люди не летают на горящих кометах, Цой, — ответила Кара, и добавила более холодно: — Еще раз, кто вы?
Не разрывали зрительный контакт, осторожничали, опасаясь один другого.
— Я — искатель, женщина — моя смена, — не зная, как объяснить присутствие Анны, соврал Цой, не моргнув глазом. Кара поверила; кое-что не изменилось: скажи правду, и тебе не поверят, соври и слова покажутся неоспоримой истиной.
— Знаешь, зачем вы здесь, искатель?
— Казематы?
— Казематы, — подняв бровь, удивленная смекалкой искателя, подтвердила Кара вновь приятным голосом. — Лазутчики видели, как вы бежали, — запнулась, будто в последний раз раздумывала над тем, стоит ли посвящать незнакомцев в ее намеренья. Анна заметила, как в чернильные глаза девушки проникло смятение. Как сменился тон голоса. Наверное, не стоило говорить, но иначе, как поняла Анна — она не могла. Цена неудачи слишком высока и воевода все решила.
— Многие луны мы готовились, и когда Черный Клык восходящим светом указал путь, стало ясно — пора. На рассвете мы выступим и возьмем Казематы, или умрем, сражаясь за лучшую жизнь.
Цой молчал, прекрасно понимая, что бездомные, насколько бы хорошо не подготовились, не пройдут за ворота Каземат. Оборонители изрешетят их оружием Старого мира еще на подходе. Так было в первую Зиму; дикие звери пытались пробиться внутрь, но погибли, окрасив стены цветами собственной крови.
— Но я не хочу вести люд на верную гибель, Цой, — продолжила Кара, не скрывая переживаний и тяжести решения. Ей действительно дороги все и каждый, приметила Анна. — Когда узнала побеге, велела доставить вас сюда, и сейчас спрашиваю: у Каземат есть еще подобные ходы?
— Еще? — недоумевая, переспросил искатель.
— Люк, которым ушли вы, завалили вскоре после побега. Там не пройти, — воевода не дала искателю вставить слово и продолжила: — Я не хочу смертей, их и без того слишком много, только одной, домоправителя Непроизносимого. Каторга слишком долго терпит старого дурака.
Тут не поспорить. Непроизносимый — не самый любимый домоправитель и живет дольше всех, даже Старый из-за него не может в полной мере насладиться собственным прозвищем.
— Цой, я не хочу жертвовать жизнями воителей, не хочу лишать жизни и огороженных стенами Каземат, но готова отдать свою, если потребуется, — со всей серьезностью сказала она. — Вот значит как, искатель Баззарра: ты и я. Мы отправимся в Казематы. Ты тайно проведешь меня, я убью домоправителя и подарю люду желаемый дом. Никто больше не пострадает, ни мы, ни жители Каземат.
Цой не собирался помогать Каре. Сам не питал симпатий к Непроизносимому с момента их первой встречи, когда домоправитель велел бросить его в камеру, и теперь, домоправитель явно замышлял недоброе, но убийство, — не выход. Только в крайнем случае. Да и смерть его вряд ли поможет. Решать будут каторжане, но никак не домоправитель. И потом, Цой не знал, есть ли другие люки снаружи, ведущие в Казематы. Очень сомневался в их наличии, ведь ту лазейку Непроизносимый оставил для себя любимого. Люк позволял незаметно пробраться в несколько мест Каземат, в том числе и в покои домоправителя, а теперь еще и на новоиспеченную арену и, наверное, в место, куда пытались пробиться старатели. Когда-то наличие подобных ходов внутри зданий Каземат интересовали искателя, но он так и не выяснил, кто и с какой целью соорудил те лазейки.
— А если других люков нет? Убьешь?
Кара позволила себе снисходительно улыбнуться.
— Ты не слушаешь, искатель, я не хочу смертей, да и смерти ты не боишься, я вижу, все боятся, а ты нет, — перевела чернильные глаза на Анну, — вот твоя спутница боится и правильно, но пусть не изводит себя, здесь не умрет. Обещаю.
Кара с легкостью подхватила девчушку на руки, словно та была невесомым перышком, и звонкий детский голосок на секунду заполонил комнату радостью. Девочка счастливо улыбалась одной из тех детских неповторимых и чистых улыбок. Прекрасное лицо, с единственным изъяном — рубцом, тянувшимся от подбородка и лишившим ухо мочки. Каторга добралась, показав, где девочке уготовано жить.
Девчушка как раз закончила украшать стену, на которой изобразила мужчину, женщину и ребенка. Анна удивилась не только общей красоте рисунка, но и тому, насколько точно маленькой девочке удалось передать гендерные различия. Кара прикрыла отсутствующую мочку и шрам сальными локонами девчушки, посмотрела на нее, как на самое сокровенное и спросила, с трудом сдерживая подступающую горечь:
— Знаешь, скольким детям удалось дожить до скрепления союза, искатель? — Цой молчал. — До момента, когда они готовы к созданию семьи? Двадцати семи и каждый после того, как я объединила люд. Мы людонем Казематы и собственными руками вырвем будущее для наших детей, а если потребуется, уплатим жизнями. Мы на грани.
— Не начинайте того, от чего будущие поколения будут страдать, или не смогут пережить, — почти умоляя, добавила Анна.
Искателю показалось, что она понимала, о чем говорит.
— Не начинать? — Кара вонзила в Анну полный презрения взгляд, вмиг рассказавший о том, что она думает о ее словах и мнении. — Когда с неба спускается полузмея-полуптица, хватает женщину, ребенка и уносит прочь, или червяки втрое больше тебя выползают из-под земли посреди ночи... Не начинать? — вспыхнула Кара.
Анна не нашла, что ответить.
Снаружи застучали барабаны. Девушка заметила, как руки искателя рефлекторно сжались в кулаки до хруста суставов. Кара устремилась к выходу; стало ясно без слов, — нужно идти за ней.
Совсем стемнело и огни, тянувшиеся по кругу вдоль десятков уступов, убедили Анну в правильности подобранного названия. Воевода остановилась у самого края, отсалютовав куда-то вниз. Приветствие встретили диким ором.
Искатель и его спутница подходили не спеша, как бы страшась ожидающего их зрелища; у Анны в глазах потемнело, когда внизу увидала орду дикарей, точно черти, пытавшиеся выбраться на свободу из подземного мира. Мужчины и женщины в самодельной броне. Одни в тяжелой, другие в более легкой, но каждый крепко сжимал оружие; огнестрельное, холодное, поблескивающее в огнях от остроты. Глаза полные ярости, отваги, ни капли слабоумия.
И пока внизу разносились величественные крики, за полным решимостью лицом Кары пряталась печаль понимания того, сколько воинов не познают жизни, за которую будут бороться. Цой, как и Кара с сожалением представлял, сколько мужчин и женщин погибнет при штурме Каземат. С таким количеством им вполне может удастся миновать стены. Устелют подножия стен собственными телами, позволив позади идущим подняться по трупам и те, кто пройдут, озлобленные и опьяненные кровью, вырежут каждого каторжника за стенами Каземат.
Цой понимал, сколько людей погибнет. С обеих сторон. Понял и Кару; она не демонстрировала силу, а показала тех, кто умрет, если не найдется способ пробраться внутрь. Столько жизней можно спасти, будь у него возможность провести Кару тайно, но летать он не умел, только падать.
Барабаны стихли, позволив воцариться ее голосу.
— Кто вы?! — бойко бросила воевода в толпу.
— Воители! — в едином порыве откликнулись мужчины и женщины.
— Что несут воители?!
— Смерть!
— Что получит враг?!
— Смерть! Смерть! Смерть! — одичавший гул поднимался выше, резонируя с лязгом оружия, топотом и сотрясая все вокруг, как вдруг, прервался беспечным голоском:
— Слушай, — начал Лис, ловко балансируя на стреле крана, возвышавшегося над ордой бездомных, — может враг получит смерть как-нибудь в другой раз?
Дикарей, готовых запустить в неожиданно появившегося оратора всем, что держали в руках, резко осадил приказ Кары. Лис в благодарном, и полном шарма реверансе, улыбнулся несказанно радостный за то, что в него не послали сотни пуль, копий, тысячи стрел и камней.
От прежних одеяний ни следа. Он облачился в обмундирование точь-в-точь дикарское, но несколько свисавшее из-за худощавой комплекции. Вырядился, притворившись варваром, и проник внутрь.
— Твои воины...
— Воители! — грозно и незамедлительно вскричала орда.
— Твои воители, — обезоруживающе вскинув руки, извинился Лис, и продолжил, пошатнувшись от их ора, — пройдут за стены Каземат с огромными, скорее даже колоссальными потерями. Но есть другое решение, намного менее кровожадное и я готов озвучить его, — немного помолчав, он добавил: — Ну или шепнуть на ушко, если захочешь, — и перевел многозначительный взгляд на потрясенную Анну, стоявшую рядом с Карой.
Воевода велела привести Лиса.
— Что за решение? — спросила она, когда двое рослых детин принесли незваного гостя, схватив под руки. Лис высвободился, выпрямился, в приветствии мотнул головой и объяснил:
— Тебе не понадобятся ни искатель, создавший Монструм, ни его бедовая спутница, их можно отпустить.
Не самая удачная попытка манипуляции, однако Кара посмотрела на Цоя иначе, он не разобрал взгляда, а вот Анна вмиг раскусила: она выбрала его, в точности так, как женщина обычно смотрит на того самого, единственного мужчину-избранника. Кара с трудом заставив себя перевести внимание обратно на Лиса, сказала:
— Они останутся, — на что он беспретензионно пожал плечами, будто в действительности и не пытался их высвободить. — Ты хотел предложить мне решение, — напомнила Кара.
— Да-да! — продолжил Лис, оторвав игривый и немного мечтательный взгляд от смущенной Анны. — И все еще хочу. Мы могли бы пройти внутрь, — указал на вход в покои воеводы, — сесть за чудесный расписной стол... обговорить детали. Как в древности!
Кара не знала, откуда незнакомцу известно как выглядят ее покои изнутри. Предположила, что он не раз пробирался в Людоводск под видом бездомного.
— Говори здесь, — приказала воевода, тоном дав понять: совсем скоро растеряет остатки терпения.
— Как угодно, — ответил Лис, вложив в улыбку все свое очарование. — Непроизносимый староват, ворчлив и несговорчив, но это за стенами Каземат, а за их пределами? — воцарилось молчание, в котором каждый пытался понять, к чему клонит Лис. — Я выманю Непроизносимого за ворота, и ты уговоришь старика принять твой народ.
— Люд, — поправила Кара.
Лис кивнул и продолжил:
— Мне бы только спросить... Имя Мира о чем-нибудь говорит? Ответа не потребовалось. По увлажнившимся маслинам глаз Кары стало ясно, — говорит и о многом. — Каторжники изменились с тех пор, они примут вас и знают, как важно продолжение жизни.
— И я должна верить?
Лис поджал губы. Справедливый вопрос.
— Я стою здесь, перед тобой, а не спотыкаясь бегу к Казематам, желая предупредить о готовящейся атаке. Разве не достаточно? — вынул из-из спины сверток и продолжил, не дав Каре ответить: — План Каземат, правда, множество раз переписанный написателями, но нисколько не потерявший оттого в точности. А за столом было бы удобнее, — кольнул он, разворачивая твердый пергамент. — Как видишь, ходов нет, а единственный люк, которым ушел Цой, — перечеркнул угольком обозначение на плане, благодаря которому искатель знал о лазейках Каземат, — закрыли вскоре после побега.
— Знаю, — холодно сказала Кара. — Не знаю только, зачем помогаешь.
Цою тоже хотелось знать ответ, но Лис лишь улыбнулся неизменной беззаботной улыбкой, мастерски скрывающей истинный замысел, а затем сказал полуправду:
— Убивая друг друга, начиная войны, нам не выжить. Ни сегодня, ни завтра, ни когда-либо в будущем, и если есть возможность избежать смертей... в общем, нужно их избегать. Как-то так.
Зная Лиса, Цой мог сказать наверняка: речи ему готовить совершенно не обязательно, нужные слова сами, как по волшебству расставлялись в правильном порядке и всегда долетали до нужных ушей, но до умов доходили реже, и вины Лиса в том обычно не бывало, виноваты неспособные понять. По виду Кары было видно: слова попали в цель и Лис нарочно смазал окончание речи, чтобы та не показалась уж больно идеальной.
Мысленно Кара согласилась, но хотела убедиться наверняка:
— И ты уверен в том, что выманишь Непроизносимого на переговоры?
— Абсолютно, — без промедления ответил Лис. Слово заставило Кару нахмуриться в непонимании значения. — И Лу мне поможет, да? — Девчушка, сидевшая на руках Кары, улыбнулась в ответ, услышав собственное имя. Кара старательно сдерживала гнев: незнакомец знает слишком много и предположить не могла, откуда. — А если ты не уверена, — продолжил Лис, — можешь собирать воинов...
— Воителей! — вновь вскрикнула толпа.
— ...Воителей, припрятать их в лесу и если мне не удастся уболтать домоправителя, — Лис пожал плечами, — пойдете в атаку и поставите последнее кровавое пятно в записях написателей.
— Каков твой замысел?
Лис не стал юлить и рассказал, как собирается выманить домоправителя, после чего Кара вызовет его на бой в Яму, а поскольку тот не примет вызова, — не останется ничего кроме как принять воеводу и ее люд.
— С чего бы мне вызывать его?
— За Миру... — Лис был готов продолжить, но Кара выставила руку, дав понять: достаточно.
Она решила, но не все.
Посмотрела на искателя. Лис почему-то улыбнулся, но кроме Анны, в страхе молчавшей все это время и маленькой девочки Лу, улыбку никто не углядел.
— Твой друг не соврал? — Цой не сразу сообразил, о чем речь, — Монструм, твое? Ты разузнал все в одиночку? Искатель кивнул без капли гордости. Воспринимал тяжкий труд, как должное, как обязательство. Кара добро улыбнулась, не сумев скрыть восхищения. Одному столько узнать о Каторге, ее чудовищах и местах, уместить все знания на бумагу, умудриться не сгинуть и выжить, — вот так мастерство.
— Поселите их рядом со мной, — велела дикарю, указав на Лиса и Анну. Опустила девочку и Лу упетляла, игриво смеясь. — Идем, — обратилась к искателю неожиданно теплым и приятным голосом. — Знаешь, Цой, первое, сделанное мной, будучи лидером и воеводой люда? — Искатель шел молча, внимательно слушая и пытаясь понять к чему разговор. — Я запретила бессмысленную беготню за пустышками и их барахлом. Так, понял искатель, бездомный люд называл болвашек и вдруг осознал, почему давно не видел дикарей, бегающих в Ненормальную у Обелиска.
— Наши жизни ценнее всякой безделушки, и не нужно ничего доказывать тем, кто жизнь давно утратил.
Они шли мимо домиков; какие-то располагались в расщелинах камня, какие-то собраны из рухляди вдоль стен уступов и почти в каждом горели огоньки, доносились смех, игривые крики, из некоторых — стоны.
— Чего тебе нужно? — прямо спросил искатель.
Кару обрадовала решительность.
— Нужен ты, Цой, — ответила не менее прямо. — Я хочу от тебя дитя.
Как пуля в лоб; ноги отказались идти, и он остановился, но Кара, ловко взяв его под руку, увлекла за собой и продолжила: — Ты силен, ловок и хитер раз создал Монструм. Как тебе удалось?
— Много труда, — честно признался, ни капли не преувеличив.
— Знаешь, скольких спас твой труд? — причудливо изогнув бровки, поинтересовалась она. Никогда раньше он не ощущал себя настолько сконфуженно, слова Кары доносились обрывками. — Я, как и каждый из нас, верю: чем сильнее пара, тем сильнее их чадо.
— Ты не знаешь о чем...
— Знаю, — решительно перебила женщина, — знаю, что не найду мужчины достойней, или я не нравлюсь тебе? — хищно прищурившись, прошипела она, пальчиком поиграв одной частью шнуровки из гладеньких каменьев в то время как другая часть игриво пряталась в ложбинке между грудями, маняще обтянутых темным материалом. Цой не признался в том, что счел Кару самой привлекательной из всех женщин, когда-то встречавшихся ему; хотя их было не то, чтобы много. Животный магнетизм, агрессивная красота, коса, за которую так хотелось потянуть и увидеть, как в наслаждении, запрокинется голова, хорошее, упругое тело не могли не нравиться. Она не могла не нравиться. Искатель не мог убедить себя дать жизнь младенцу на просторах Каторги, не мог позволить кому-то испытать мучения, пережитые им, не хотел сеять жизнь среди смерти, но Кара не отступала, она не просила, а утверждала, решив все для себя и за него:
— Прими меня, если не из желания, то во имя того, ради чего живет каждый из нас. Ради надежды на лучшее будущее. Иначе, какой в этом смысл, если в том самом лучшем будущем будет некому жить?