Часть 11
Свой дом я не люблю.
Не люблю комнат с красивой резной мебелью, которую отец смастерил сам. Не люблю маленький деревянный дворец с башенками, в одну из них вмонтированы часы с боем — его тоже сделал он. Дворец стоит на телевизоре и сразу бросается в глаза. Когда ко мне приходят девчонки и заходят во взрослую комнату, они ахают:
— Какая прелесть! Кто это сделал?
— Кто, кто, — злюсь я. — Разве не ясно? Он.
— Кто он? Папа, что ли?
— Ну да, да, кто же еще!
— Здорово! У твоего отца золотые руки.
Пусть бы хоть весь золотой был, он мне не нужен. Я бы вообще всех пьяниц уничтожила, потому что у их детей нет нормального детства. Как не было его и у нас с сестрой.
Каждый вечер мы с Оксанкой ждали, каким придет с работы отец. Если трезвый — дома праздник. Он шутил с мамой, катал нас верхом, и квартира наша становилась самым счастливым местом на свете.
Но чаще он приходил пьяный. Тогда мы вели себя смирно, чтобы не подавать повода для скандала. Но папочка все равно находил его. Придирался к маминым словам, совсем обычным. Мама и так уж старалась поменьше говорить. За ужином стояла тишина, только противно звякала посуда.
— Молчишь? — ехидно спрашивал маму. — Виноватой себя чувствуешь?
Отвечала мама что-нибудь или не отвечала — значения не имело.
Мы с сестрой сидели на диване отцовского изготовления, прижавшись друг к другу, и с ужасом слушали, как ругались родители. Нам бы спрятаться в маленькой комнате, но мы боялись за маму. Отец кричал, что убьет ее, и мы верили. В глазах Оксанки была тоска, я знала, что такая же тоска в моих глазах.
Но еще страшнее становилось, когда начинались драки.
Вцепившись в ручку дивана, кричала Оксанка. Я, выждав момент, когда отец не видел меня, выскальзывала за дверь и бежала к телефону-автомату.
Приезжала милиция, отца увозили.
Без милиции он не переставал бить маму. И я боялась, что он в самом деле ее когда-нибудь убьет.
Ночью мы с мамой принимались за уборку. Мама плакала. Она отсылала меня спать, а сама возилась полночи.
Оксанка обычно уже спала — нераздетая, на неразобранной кровати.
Утром мы с сестрой топали в школу с красными глазами. Целый день нам хотелось спать. А еще хотелось, чтобы у нас не было папы. Как этого хотелось!
Мы уговаривали его уйти, мама не раз чемодан собирала. Чемодан стоял в углу неделю, две, потом папочка его распаковывал, и все продолжалось по-прежнему. С годами, правда, скандалы стали пореже, видно, папочка старел, выдыхался.
Ясно-понятно, он пил не всегда, и трезвый был неплохой, и мама с ним ладила, и сестренка играла, а я не могла и не смогу. Помню такую картину. На пустынной улице в искристых под фонарями снежинках наша семья. Впереди идет мама, у нее на руках Оксанка, она недавно родилась. Одеяло немного раскрылось, и оттуда выглядывает розовая Оксанкина ножка с крохотными пальчиками. Мама все прикрывает эту ножку концом одеяла, а по-хорошему не может поправить, потому что сзади идет пьяный отец и пинает маму коленкой. Он гонит ее домой, мама почти что бежит. Мне четыре года, я бы давно отстала, но мне тревожно за шевелящиеся Оксанкины пальчики, которые могут замерзнуть, и я бегу рядом. До этого мы убежали из дому, потому что папочка дрался, убежали к бабушке с дедушкой. Но отец тут же прибежал за нами, извинялся, стоял перед мамой на коленях, плакал. Мама поверила ему, мы вышли, чтоб вернуться домой, а он маму — сзади коленкой...
Пока у меня перед глазами эта картина, я не смогу его простить, полюбить, не смогу.
Но вот что странно.
Однажды в пионерский лагерь, где я отдыхала лет сто назад, в один выходной приехал отец. Всегда мама с Оксанкой приезжали, а тут — он. Я испугалась, хотела спрятаться, но не успела: он уже увидел меня. Подошел, спросил, как я тут. Я ответила: хорошо. Не знала, о чем с ним говорить.
Мы сидели на берегу Вычегды, я смотрела, как катер тащит плоты. Отец жевал травинку и тоже на реку смотрел. А потом вытащил из кармана шоколадку и протянул мне. Я взяла. Плитка была мягкая от его тепла. Я спрятала шоколадку под кофточку, чтоб никто не увидел. И когда он ушел, забилась в кусты смородины и слопала ее. Одна. Целиком. Я давилась, но ела. И ревела почему-то. Так мне этот шоколад и запомнился: мягкий, липкий, с привкусом слез.
До сих пор не могу понять, что тогда случилось со мной? Выкинуть надо было этот шоколад.