Глава 12.
Роды – опасный процесс, как в физическом, так и в моральном плане. Не зря, по статистике прошлых веков можно наблюдать большую смертность среди рожениц и новорожденных. Сейчас медицина далеко продвинулась, в поле уже никто не рожает, и, как правило, все проходит более-менее легко и безопасно, благодаря квалифицированному медперсоналу.
Но бывают исключения. И мои роды стали одним из них.
Для меня и врачей стало неприятным сюрпризом то, что в моём аккуратном животике был довольно крупный плод, весом почти четыре килограмма. На УЗИ это заранее определить не смогли, потому что на поздних сроках его решили вообще не делать. Не знаю, чем они руководствовались на тот момент.
Из-за того, что ребенок крупный, роды шли тяжело для всех: и для меня, и для ребенка, и для врачей. У меня долго не получалось разродиться, было невыносимо и очень тяжело. Я проклинала всё и всех. В тот момент я очень сильно жалела, что не сделала аборт. Врачи ругали меня, а я кричала в ответ. Меня всё достало.
Спустя долгих, невыносимых десять часов, я все-таки родила. Когда мне положили мою девочку на грудь, я не могла поверить в то, что это всё реально. Маленький тёплый комочек, для которого я была всем миром. Казалось, что появление на свет причиняет ей боль: воздух, которым она теперь вынуждена дышать, яркий свет больничных ламп и холод, заставляющий дрожать и плакать. И вот она на мне, как слепой котёнок, который ищет материнское тепло и молоко.
Маленькая, с красной сморщенной кожей она вызывала во мне какие-то особенные чувства. А тепло её тельца разливалось по мне волной нежности и необычайного трепета.
У меня был своего рода шок: не смотря на жуткую усталость, я чувствовала какое-то перевозбуждение. Мне казалось, что я могу хоть сейчас вскочить с кресла и бежать вместе с дочкой домой. Это была эйфория, от того что я справилась и увидела свою малышку, которую носила под сердцем на протяжении девяти месяцев. Но это состояние длилось недолго.
У меня были сильные внутренние и внешние разрывы, такие, что сам медперсонал был в шоке. Мне поставили обезболивающий укол и принялись зашивать. Вот тогда-то я и почувствовала адскую боль. Я чувствовала каждый прокол, как входит и затягивается нить.... Слезы лились градом, я нервно вздрагивала от боли и думала только об одном – скоро это всё закончится и начнётся другая жизнь. Нужно было лишь немного потерпеть.
После того как разрывы зашили, меня оставили отдыхать в кресле примерно на час, и поставили капельницу с антибиотиком. А затем помогли перебраться на каталку и отвезли в палату. Дочку пообещали принести утром.
Я не могла сразу уснуть, было море эмоций и мыслей в голове. Предвкушение от встречи с моей доченькой Кирой. Я написала отцу сообщение о том, что все хорошо и я успешно родила. И вскоре уснула.
Киру принесли только после обеда.
Я неуверенно взяла её на руки. Такая маленькая и беззащитная. Она смотрела на меня серьёзным и осознанным взглядом, будто видит насквозь и может прикоснуться к моей душе. Было страшно сделать что-то не так, неправильно взять или случайно сделать больно.
У нее были глаза Стаса, но в целом она была больше похожа на меня. Такой же небольшой носик, слегка задранный кверху, такая же форма губ. Одним словом – МОЯ дочь.
Она была беззащитна передо мной, а я перед ней. Для меня всё было в новинку. Я не умела правильно мыть, кормить, даже держала её как-то неумело. Медперсонал очень помогал, все старались дать совет, показать, как правильно ухаживать за ребенком. Это напоминало мне игру в дочки-матери, только тут всё настоящее, вместо куклы – ребенок, а вместо беззаботной игры – большая ответственность.
Воспоминания о роддоме для меня не самые приятные. Я видела других новоиспеченных мамочек, как они медленно плелись по коридорам в казенных сорочках, и на их лицах не было никаких эмоций. У кого-то болели швы, у кого-то ребенок всю ночь не спал. А у кого-то все вместе и еще приправленное послеродовой депрессией. Меня она тоже не обошла стороной. Никогда бы не подумала, что это может произойти со мной.
Кира постоянно плакала. За три дня после родов, мне удалось поспать в совокупности часов восемь от силы. Я не могла отлучиться от нее ни на минуту. Пока была на руках, она спокойно спала, но стоило мне только положить ее в кроватку, начинала сильно кричать. Проблемой было даже выйти за завтраком, обедом и ужином. Я очень быстро похудела за это время. Лицо приобрело нездоровый вид, а в мешки под глазами можно было складывать картошку.
Кроме того, каждый день нужно было ходить на обработку швов. Их обрабатывали зелёнкой, и это было очень неприятно. Дней десять мне не разрешалось сидеть, и это было тем ещё испытанием. Но ради малышки я готова была на всё. Приходилось присаживаться, полулежа, а с новорожденным ребенком это очень не просто.
Вскоре у меня началось воспаление, и разошлись внутренние швы. Впереди был курс антибиотиков, «чистка» и наложение новых швов. «Чистка» была самой неприятной и болезненной процедурой. Мне казалось, что я ее просто не переживу. Нервы сдавали, я рыдала прямо на гинекологическом кресле. Просила просто отпустить меня домой, закончить весь этот кошмар.
Тогда я впервые услышала от врачей, что у меня послеродовая депрессия. Я отрицала. Я просто хотела домой, вот и все.
У дочери тоже не обошлось без проблем со здоровьем. На четвертые сутки после родов у нее появились везикулярные высыпания – признак внутриутробной инфекции. Также была небольшая желтушность. Нас перевели из роддома в детскую больницу в инфекционное отделение.
Там началось лечение малышки антибиотиками и, непосредственно, борьба за ее жизнь. Врачи пугали тем, что сыпь может перейти на внутренние органы, и тогда ребенка уже не спасти. Нет ничего хуже, чем сказать только что родившей девушке, что ее ребенок может не выжить. Я испытывала дикий страх только от одной мысли об этом.
Помимо внутриутробной инфекции, которая была, скорее всего, вызвана многоводием, мы столкнулись с последствиями гипоксии.
У Киры был мышечный тонус, тремор подбородка и рук, обильные срыгивания, которые пугали меня до чертиков. Я очень боялась, что она может захлебнуться, поэтому не могла оставить ее одну ни на минуту. Выходила из палаты только по острой необходимости, когда она спала.
В больнице время тянулось очень медленно. Две недели, что мы там провели, показались мне вечностью. Вечностью в аду...
Я плакала каждый день. От собственной беспомощности и душевной боли. Мне было жаль свою дочь, которая ни в чем не виновата, а уже вынуждена бороться за жизнь, которую еще даже не видела. Было жаль себя, конечно же. Почему это произошло со мной, да еще так неожиданно. Я ведь была примерной дочерью, верной девушкой, не курила и не злоупотребляла алкоголем. Не говоря уж про что-то «потяжелее».
Раньше я думала, что если ты живешь правильно, то ничего такого произойти не может. Но оказавшись сама в такой ситуации, поняла – неважно кто ты, какое положение занимаешь в обществе, если суждено – случиться может всё что угодно.
Папа нас навещал, но не часто. Ему нужно было переделать мою комнату в детскую, чем он и занимался почти все свободное от работы время. Ему очень хорошо помогал Глеб, за что я ему благодарна по гроб жизни. Он иногда заглядывал к нам ненадолго. Чаще не мог, ведь у него еще была учеба, подработка барменом в «Клоповнике» и отношения с девушкой, в которые он сам-то слабо верил.
Когда нас выписали с больницы, был уже конец января. На улице было холодно и дул сильный морозный ветер, щипавший за щёки и нос.
На выписку приехала моя тетя Кристина, и пришел папа с Глебом. Они встречали меня со связкой нежно-розовых шариков, надутых гелием и красивейшими букетами цветов. Для меня все это было неважно. Единственное, что я хотела, чтобы нас с дочкой поскорее оттуда забрали.
Тяжелые роды были не самым большим испытанием в моей жизни. Потому что позже я столкнулась с их последствиями...