20. Засохшие цветы
Стоило мне едва прикоснуться к поникшим сухим розам на прикроватной тумбочке, они сразу же уронили несколько лепестков.
За окном шёл снег, а в трубах выл ветер. Перед кроватью лежала пара тапок. Я быстро взглянул на часы и понял, что мы опаздываем на ужин.
Вне нашей постели было промозгло и холодно, так что я лёг обратно и повернулся к нему.
Рот чуть приоткрыт, на щеке застыла белая дорожка от слюны, под глазами и на щеках лежали тени. Он очень исхудал, прийдется сделать остановку, пока не поправится. Прислушавшись, я понял, что он тихонько сопит. Очертания его подсвечивал мягкий морозный свет.
Тяжело вздохнув, я хотел было начать думать о том, что неплохо бы вместо зимы устроить лето, но мой желудок недовольно оповестил меня о том, что нужно что-то раздобыть.
Я быстро выскользнул из-под одеяла и принялся одеваться во что попало. Уже в лифте я понял, что пиджак мне немного маловат не потому что закатался и надет был абы-как, а потому что он в целом был не мой, а его. Латента.
Подходя к высоким застекленным дверям, я уже представлял что меня ждёт. Большая часть столиков занята, недавно освободившиеся ещё не убраны, а из еды — одни остатки. Сами виноваты, надо было заводить будильник.
Остатки пасты, симпатичный кусок курицы, кукуруза, жаренные цукини и кучу другой всякой всячины я расположил на столике, с которого открывался вид на голую унылую веранду, занесённую снегом.
Несколько минут я просто сидел и думал о том, как провернуть свою задумку с климатическими изменениями так, чтобы здешний пространственно-временной континуум не схлопнулся от моего наглейшего вмешательства, а потом меня посетила здравая мысль о том, что мы просто можем переехать. Но переживет ли это мой спутник? Я закрыл глаза, позабыв о том, что еда напротив медленно остывает.
Маленькие вертушки шуршат на ветру, с холма открывается вид на море, а вокруг ничего, кроме песка и заброшенного барака. Я питал какую-то странную слабость к пустыням. Возможно кто-то когда-то был здесь со мной, я ведь откуда-то знаю, что в этих песках жило чудовище, но сейчас его здесь нет.
Я обернулся побрел дальше. Босые ноги немного тонули в прохладном песке, он не должен быть таким под палящим солнцем, значит я уже наверное сплю. Мне нравилось бесцельно бродить туда-сюда, в процессе можно было о многом поразмыслить. Например о том, что до недавнего времени я никогда не задумывался, говорим ли мы с Латентом на одном языке. Умеет ли он писать на английском? Возможно, вот только многое из него он наверняка уже позабыл.
А наша разница в возрасте?
Вдали передо мной возникли три тонкие тени с копьями. Нашёл их? Если это пограничники, то мне повезло. Он ведь долгое время был одним из них.
Так вот, с его точки зрения мне наверняка несколько сотен лет, а на деле намного меньше. С моей же — ему всего три? Пять? В любом случае, в переводе на наше земное летоисчисление он был совсем ребёнком. Сколько же ему на самом деле трудно сказать, но я уверен, что он видел не одно тысячелетие.
Я подошёл к ним достаточно близко, чтобы понять, пустят ли они меня в город. Не нападают, смотрят, значит можно подниматься.
Вот ещё какая штука...
Ноги по колено провариваются в песок, так тяжело идти, я раньше и не замечал, что по мне струится пот.
Все должно было быть по-другому.
Я поднял голову, они словно склонились надо мной, а потом стали отходить. После того, как мне удалось заползти на самый верх, я лёг на спину и раскинул руки. Они все ещё наблюдали за мной, перешептываясь.
Солнце било в глаза, шум собственного дыхания кружил мне голову. Они приблизились и обступили меня заслоняя свет, я не мог различить их лиц, но руки их были прохладными. Пограничники подняли меня, едва живого, и понесли.
Вот он сидит за столом в своём кабинете. Его зовут Джеймс. Высокий, под два метра ростом, с худым вечно усталым лицом, в квадратных очках с чёрной пластиковой оправой, поблескивающей в свете монитора. Как обычно он забыл поужинать, потому что надо было срочно заканчивать очередной проект и готовиться к выступлению на собрании.
Пустые кружки со следами кофе на стенках, странная пустая жизнь, больное тело и слабые нервы, зато куча денег. Куча.
Он уже и не помнит о том, что его жизнь могла бы быть другой. Он был вынужден выбрать всё это.
И вот кабинет пуст. Совсем пуст. Ни бумаг в держателях для папок, ни выписок о государственных грандах и фотографий с корпоративов на стенах, совсем ничего. Даже уродливая пальма, раньше стоявшая в углу комнаты, исчезла вместе с ним.
Я знал, где теперь всё это добро. Пальма всё также в углу, всё также у окна, но теперь уже с боку от моего рабочего стола, напротив камина. Надо будет переставить, а то её продует.
Фотографии? Их было много, я так часто проходил мимо, не утруждая себя попытками рассмотреть что-нибудь из всего этого многообразия на лестничных проходах, у себя или в гостиной. А теперь мне даже стало интересно, что же на них? Никогда не задумывался.
Он стал частью моей жизни просто потому что захотел, а я и не возражал. Больше никаких инженерных проектов по сотворению машины времени или лазерных пушек, только научные журналы и всякие сборники по механике, которые он, (о, ужас), до сих пор читал перед сном.
А ведь у него была семья. Сначала один сын, потом второй, оба любимые, родные, но не по крови. Продумывал ли он свой уход или просто совпало так, что он исчез после того как они повзрослели?
Я был с ним с самого его рождения, просто он раньше этого не знал, его возвращение ко мне, если это можно назвать таковым, было для меня неожиданным. Трудно мириться с тем, что совсем не вписывается ни в твоё представление, ни в твои планы. Пришлось привыкать. Был ли я этому рад? Тогда уж точно нет, но сейчас я с уверенностью могу сказать, что счастлив быть с ним рядом, только уже по-настоящему, как бы дико и неправильно это не было.
Странный скрип заставил меня проснуться, он сидел напротив меня в одной рубашке и изумрудном шарфике, почти таком же как мой фиолетовый. Немного сонливый и мятый, он зевнут и придвинул к себе тарелку с пастой.
«Bon appétit,» — произнёс он и принялся за еду.