Мамур

               ~~ Маленькая смерть ~~

J’aurail’honneur de Vous dire, la Perruche, dans peu de temps, que je Vous aime de tout mon coeur. [Я буду иметь честь сказать вам, Перюша, в скором времени, что я люблю вас всем сердцем (фр.).]
Мамурка, здоров ли ты? Я здорова и очень, очень тебя люблю.
Екатерина II в письме Потёмкину

— ...Я – Флоризель, принц. Это ведущая партия во втором действии! Я… просто в шоке. Это другой уровень, понимаешь? Мун меня хвалит... Но говорит, что мне не хватает мышечной массы, так что даёт мне больше упражнений для наращивания мышц. Конечно, не только мне, он со всеми работает индивидуально – и мне это очень нравится. Я только рад дополнительным тренировкам. Не хотелось бы обзавестись хронической патологией… – Тае вёл монолог, сидя в позе лотоса на своей стороне кровати, а Чон лежал с закрытыми глазами и, кажется, пропускал всё мимо ушей, судя по его отрешённому виду. – Насчёт балета… Это как бы трагикомедия, но ничего смешного я там не нашёл. Я вообще не понимаю Шекспира... Его «Зимняя сказка» скорее зимний ужас. Там король подозревал свою беременную жену в измене со своим другом. А когда она родила дочь, он её не признал и приказал бросить в глушь... У меня холодок по коже.

Чонгук не подавал никаких признаков жизни. Можно подумать, что он не слышит, но зарядка для аппаратов пуста, значит, он их ещё не снимал.

— Тебе неинтересно?.. – Тэхён прерывается, обратив внимание на замершего слушателя. Дело в том, что у него на носу зимние гастроли, и не куда-нибудь в соседний город, а в Россию. Мун же говорил, что всё осуществимо. Тае об этом мечтал… А вкупе с тем, что ему дают сольные роли – он просто на седьмом небе от счастья! Разумеется, хочется поделиться эмоциями с самым близким человеком.

— Я слушаю, – наконец, отозвался он, протянув к нему руку и приоткрыв глаза. В последнее время Чонгук сильно загружен и больше обычного устаёт.

— И что я говорил?

— Про ужасы Шекспира, а ты принц. Не сомневался в тебе. Поздравляю, – вроде говорил от сердца, а прозвучало сухо. Тэхён уже, кажется, говорил, что его поражают те, которые «не сомневаются» в достижениях других людей. Понятное дело, что Чонгуку скучно слушать про балет, и Тэхён бы наверно тоже уснул, если бы он начал рассказывать про тонкости судостроительного бизнеса, но всё же хотелось какого-то участия с его стороны – Тэхён ведь очень зависим от его мнения. И вот, с одной стороны, ему нравилось, что он не лез в его балетный мир: не ходил на спектакли, не приезжал на вечерний класс, если выпадала такая возможность, когда они оставались с Муном вдвоём – то есть никак не смущал его и не отвлекал; но, с другой стороны, иногда его расстраивало это вежливое безразличие. Чонгука бы больше впечатлил тендак*.

— Если ты устал, давай просто ляжем спать.

— Нет, я же тебя слушаю. Говори, что хотел. Когда вы улетаете? – он сел поудобнее, скрестив руки на животе. Покрывало скрывало нижнюю часть туловища. Тэхён знает, да и видит, что он абсолютно голый.

— Второго февраля. На три недели. Я же тебе говорил.

— Я помню, что на три. Скорее всего, у меня не получится вырваться к тебе, много работы. Прости, не знаю, как я буду без тебя так долго, но по-другому не получается.

— За что ты извиняешься? Я всё понимаю. Мы оба будем заняты.

— Я постараюсь что-нибудь придумать, но ничего не обещаю.

— Зачем прилетать ко мне? Время пролетит незаметно, вот увидишь.

Чон цыкнул.

— Ты-то, конечно, может и не будешь скучать, но я – да.

Тае возмущённо вскинул голову.

— С чего ты взял, что я не буду? Я имел в виду...

Но Чонгук его перебил.

— Тем, кто любит, тяжело выносить разлуку, но тебе этого не понять. Как я помню, ты мной просто дорожишь, – точное замечание, которое он никак не мог сдержать при себе.Провоцирует.

— Ты прекрасно знаешь, как я к тебе отношусь.

— Конечно, я всё знаю. И ты знаешь, но предпочитаешь молчать.

— Мы уже говорили об этом.

— И ничего не изменилось.

— И ничего не изменится после этих слов, – парирует.

— Не соглашусь. Ты же не говоришь «я занимаюсь гимнастикой». Ты занимаешься балетом. Мы называем вещи своими именами.

— Я говорю то, что считаю нужным.

— Прекрасно. Я тебя понял, Тае. В таком случае я тоже попридержу свои чувства, посмотрю, как тебе это понравится.

Тае посмеялся и потискал его за щёку.

— Мистер Чон у нас обиженка.

Мужчина глянул так, словно собирался откусить его руку по локоть. С ним вряд ли так кто-то обращался, точнее, он вряд ли разрешал кому-то подобную вольность.

— А мистер Дюран у нас большой мальчик и делает только то, что считает нужным. Прелесть, – сарказм так и сочился. Тэхён снова смеётся.

— Ты специально меня перебиваешь? Я вообще-то говорил важные вещи. Вот уеду и будешь сидеть в тишине, а я тебе вообще больше ничего не расскажу.

— Какая угроза. Это я тебя закрою в комнате – будут тебе гастроли.

— Ага, и на цепь.

— Если ты об этом фантазируешь, то можно и на цепь.

— Мечтай, – самоуверенно хмыкнул он. Чонгук неожиданно дёрнул на себя, схватив за шею. Не больно, но ощутимо.Тэхён полусмехом кашлянул, вцепившись в его руку.

— Я сейчас осуществлю.

Тэхён всё же оттолкнул его, потерев шею.

— Мы можем поговорить на нейтральные темы? Не о сексе и не о моём признании.

— Я уже всё услышал: гастроли, Россия, Мун Хун твой кумир, Шекспир в немилости – что ещё? Ты же знаешь, я этого не понимаю. Чем я тебя поддержу? Мне не нравится, что ты перед огромной толпой пляшешь в колготках, потому что кто-то, как и я, захочет с тебя их снять. Но, заметь, я лояльно отношусь к твоим гастролям только потому, что для тебя это важно. Честно, Тае, я меньше всего хочу знать, какую барышню ты будешь таскать по сцене и держать за разные части тела. Я ревную тебя ко всему, что движется. Я действительно рад за тебя, желаю тебе только лучшего, но не навязывай свою любовь к балету мне – я не проникнусь.

Улыбка сошла. Разговаривать резко перехотелось.

— Хорошо. Давай спать.

Тэхёну не показалось, Чонгук действительно не хотел ничего слушать, а то, что он никак не комментировал рассказ, свидетельствовало лишь о его безразличии. В принципе, хорошо, что он прямо об этом сказал.

Чонгук снял аппараты и ушёл в душ. А когда вернулся, как ни в чём не бывало клюнул в щёку.

***

До февраля оставалось совсем немного.. Чонгук приезжал поздно вечером, когда уже пора ложиться спать, и ещё закрывался в кабинете, из-за чего они почти не пересекались. Нельзя сказать, что они всерьёз поругались, но игра в молчанку продолжилась. Разумеется, не бывает всё всегда хорошо: как в любовных делах, так и в жизни. И ни для кого не секрет, что Чонгук много работает и не может уделять ему много времени.

Тэхён в свою очередь с утра до ночи пропадал в зале. За две недели они единожды занялись сексом, и было это рано утром, когда Тэхён ещё спал и не понимал, что с ним происходит, тогда как Чонгук бесцеремонно растянул его на скорую руку, так же быстро отымев. Потом он извинился за спешку, поцеловал на прощанье и предупредил, что срочно уезжает в Окпо (и, конечно, будет скучать). Не то чтобы Тэхён особо чтил традиции, но ему было грустно оставаться в Соллаль одному на целых три нерабочих дня. Мадам Го сама приготовила символический завтрак – наваристый говяжий бульон с клёцками, и поздравила с двадцатилетием. Лунный новый год – всеобщий день рождения, по которому и Чонгуку исполнилось тридцать шесть и ему – двадцать. Но настроения от этого не прибавилось.

Чтобы не тухнуть дома, он снова все дни проторчал в зале, Чонгук, правда, отзванивался каждый вечер, справляясь о его досуге. Несмотря на звонки и потеплевшее общение, Тэхён всё равно чувствовал тоску и хотел поскорее сменить обстановку, а гастроли для этого – идеальное событие.

Во всяком случае он ждал возвращения Чонгука и даже соскучился. Всё снова стало хорошо, приятно провели время вместе, Чонгук был обходителен и заботлив, однако, опять нашла коса на камень – за два дня до отъезда в Россию они в очередной раз повздорили. Это было за завтраком: Тэхён неотрывно копался в телефоне (изучал, что в первую очередь стоит посетить в Москве), а Чона, видимо, каким-то образом разозлило такое поведение, потому что выглядело всё так, будто он с кем-то оживлённо переписывается и даже не прикасается к еде. Тогда он беспардонно выхватил телефон, вызвав волну возмущения от Тае, и залез к нему в телефонную книжку, сначала проверив список контактов, а после почитал сообщения и проверил на наличие соцсетей. Ничего не обнаружив, всё равно приказал удалить, если какие-то страницы имелись. Тэхён очумел от такой бестактности, ещё и каких-то абсурдных приказов, и, соответственно, нагрубил. Чонгук сдержанно аргументировал свою слежку тем, что через соцсети легко определять местоположение пользователя, особенно если тот любит выкладывать фотографии с геолокацией. Сам он нигде не был зарегистрирован, Тэхён – только на Фейсбуке, и то не заходил туда больше года, тем более ничего не выкладывал. И всё же, такое требовательное отношение его задело.

В отместку, Тэхён взял его телефон, чтобы тоже проверить, хотя не преследовал подобной цели. Стоит ли удивляться, что он не смог его разблокировать?

— Гаджет детям не игрушка, – отвратительно спокойным и повелительным голосом. Чонгук беспрепятственно забрал свой телефон, Тэхён молча вышел из-за стола.

Вечером того же дня Чонгук повторно прочитал лекцию, почему ему нельзя заводить знакомых, о которых не знал он и охрана, ведь это, как он убеждён, небезопасно. Также запретил делать общие фотографии или те, где видно Чона, вести какие-либо странички или любую другую компрометирующую деятельность.Тэхён и так ничего не фотографировал, даже себя, потому обозлился вдвойне, уйдя спать в гостевую комнату. Чонгук за ним не пошёл.

На следующий день Тэхён узнал, что с ним в Россию едет Ларкин. На все три недели. Большего возмущения, чем тогда, Тэхён и представить себе не мог. Он дождался вечера, чтоб высказать всё, что накипело, но вместо этого они в пылу ссоры как дикие потрахались в кабинете. Да, секс с Чонгуком всегда хорош, но ведь обида таким образом не проходит.

Тэхён собирал чемодан в подавленном состоянии. После оргазма тряслись руки и ноги, от всего воротило и уже не было никакого предвкушения от поездки.

Ночью... Чонгук снова его взял, но уже по-другому: нежно, медленно, целуя, снова говоря о любви – как им обоим больше нравилось. Тэхён, естественно, не забылся в сладострастном омуте лишь оттого, что его дважды хорошенько отымели, но всё равно обнимал и целовал в ответ – он в этом обыкновенно нуждался. И всю ночь прижимался к его боку.

На самом деле он хотел уехать от него очень далеко, чтобы не видеть, не слышать, не чувствовать... Им нужно отдохнуть друг от друга – это факт. А вот когда он вернётся, всё может кардинально измениться. Может, и не в лучшую сторону.

***

Перелёт был длинным и тяжёлым. Из Шереметьево труппа разъехалась. Первое выступление только завтра, а сегодня день заезда. Компания заранее забронировала определённое количество номеров в наиболее бюджетном отеле около Московского Художественного Академического театра им. Горького. Отель «Статус» был в пятистах метрах от театра. Но некоторые артисты не захотели жить в скромных апартаментах, например такой, как Чимин. Балетмейстер допустил расселение по разным отелям только при условии, что оплата будет из собственных кошельков. И если те личности, которые решили жить на свои средства, вдруг опоздали или вообще не явились на выступление, то их без выяснения обстоятельств сразу отчисляют из труппы – такой уговор. Жёстко, но дисциплинированно.

Чимин сразу предложил Дюрану вместе снимать номер в другом отеле. Ларкин, отвечающий за него головой, выказал одобрение. Мистеру Чону это тоже нравилось больше, он и не стеснял в бюджете, к тому же у Тае прилично скопилось на карте. Ларкин летел вместе с труппой в эконом-классе, но держался на расстоянии. Вообще он был счастлив данной отлучке, так и сказал Дюрара, что с его появлением жизнь американца превратилась в чёртов парк аттракционов: и экстремальные горки, и детские карусели с сахарной ватой.

Втроём они заселились в Резиденцию «Барин», что в десяти минутах ходьбы до их театра и до Красной площади. Необычный отель с хорошей локацией – это исторический особняк с высокими потолками. Им дали номер с отдельным входом с улицы – с крылечком. От двери неслабо поддувало, но в комнате, как и в самом отеле, было тепло. Но вот в Москве значительно холоднее, чем в Сеуле.

Ларкин расположился в стандартном номере и сказал, что там совсем неинтересно. А они с Чимином делили сумму оплаты за день пополам, итого получалось, что каждый день выходил Тэхёну в сто тысяч вон*. Для того, кто редко тратил деньги, – это было много.

Чимин не собирался торчать в отеле, а у Тае уже был составлен план действий, согласованный с телохранителем. Перед выходом Чимин приодел соседа, негативно высказавшись о его вкусах в одежде, и к дутой куртке добавил белый берет, неплохо сочетающийся с китайским платком. Чёрные обычные джинсы хотя бы подчёркивали его красивые ноги, так что Чимин их оставил. Сам-то он одевался с иголочки, во всякие бренды.

Первым делом они пошли на Красную площадь. После выговора насчёт фотографий Тэхён вообще не хотел пользоваться телефоном, не то что камерой. Чимин взял с собой фотоаппарат моментальной печати и заставил фотографировать себя, но и не забывал делать пару снимков Тэхёна, на память. Ни о чём секретном или необычном они не разговаривали, только Чимин постоянно его подкалывал и «учил жизни». Лишь сейчас Тэхён тщательнее присмотрелся к соседу и расценил его внешность как очень красивую. Он до сих пор считал его странным, несносным и высокомерным, но это не отменяло того, что он был действительно красив и умён.

Они прошлись по торговым лавкам, накупили всяких безделушек, в частности по матрёшке. Посетили Исторический музей тут же на площади. Экскурсовод сказал, что здание музея похоже на древнерусский терем. Пробыли они там около двух часов и очень устали. Тэхён ещё хотел посетить смотровую площадку в Останкинской телебашне, там тоже имелся музей, но ещё и ресторан, можно сказать, под облаками. Упоминание ресторана оживило соседа, так что туда они и поехали. По дороге Тэхён нарыл в интернете интересную информацию: башня является образом «десятилепестковой» перевёрнутой лилии. Лилия... И сразу голову заполнили мысли о Чонгуке. Такое странное чувство... Они не виделись всего лишь полдня, а кажется, будто неделю. Приехать в чужую страну – это как попасть в другой мир.

Утомлённые туристическим марш-броском, они с удовольствием поужинали на высоте пятьсот метров от земли. Дух спирало от такой красоты. И опять он вспомнил Чонгука, бесконечные полотна заснеженных гор, фуникулёр, поцелуи... Его затопила сладкая тоска.

Когда вернулись в резиденцию, то свалились на кровати без ног. Чонгук, кстати, предупреждал, чтоб номер был с двумя кроватями, а не с одной. Будто Чимин захочет его совратить...

Тае взял с собой эфирное масло с ароматом петитгрейна – оно из листьев и побегов горького апельсина, считается «эликсиром молодости». А вообще для терапии нервного истощения, печали и одиночества. Он капает масло в тазик с водой и таким образом снимает усталость ног. Чимин же поделился, что просто наполняет ванну холодной водой по щиколотку, а потом делает массаж ступней.

После водных процедур оба завалились под одеяла. Чимин сразу вдел беруши и закрыл глаза маской для сна. Тае ворочался, постоянно посматривая на телефон. Хотел позвонить Чонгуку, но учёл его занятость и бросил затею. Однако Чон всё-таки позвонил сам в полдвенадцатого, и Тэхён мгновенно скрылся в ванной комнате, ответив. Обрадовался, правда.

— Я тебя разбудил?

— Нет. Привет! Как ты? – на губах засияла глупейшая счастливая улыбка. Глаза заблестели.

— В порядке, только приехал с бокса. Весь день думаю о тебе.

— Я тоже...

— Тоже с бокса? – поддразнил он.

— Очень соскучился, – пояснил тем же мягким тоном.

— Чем ты сегодня занимался, моя радость?

Тэхён прикрыл глаза, стыдясь своей неприличной радости от бесхитростной ласки.

— Тебе же не интересно слушать.

— А ты попробуй заинтересовать.

— Хорошо. Телебашня, в которой мы сегодня были, в виде перевёрнутой лилии.

— Мм, и ты подумал обо мне?

— Да.

— Вспоминаешь времена, когда робко от меня бегал?

— Нет, просто подумал о тебе.

— А я вспоминаю. Особенно нашу первую встречу в ресторане. Ты смотрел такими испуганными глазами. Мне было интересно, с каким лицом ты читал мою записку.

— Не начинай. Ты тогда меня раздражал.

— Я так не считаю. Я тебя смущал, но ты был возбуждён.

— Что? Неправда! Мне было восемнадцать, я даже не знал, что такое возбуждение.

— Это ты не знал. Я тоже возбудился, когда мы заговорили.

— Я ведь говорил, что ты извращенец? – Тэхён фыркнул.

— У меня тогда была бронь в отеле, я постоянно об этом думал.

Тэхён ахнул.

— Ах ты лжец! Ты же сказал, что не насилуешь несовершеннолетних!

— По одной из версий ты мог мной очень впечатлиться, и я бы позволил себе больше. Не секс.

— Врёшь. Ты собирался меня сразу трахнуть!

— Не выражайся грубо. Я хотел тебя приласкать. Надеялся, что ты меня подпустишь.

— У тебя вообще нет совести.

— Почему нет? Есть, я же ничего не сделал.

— Я бы тебя не простил.

— Я и не собирался брать тебя силой. Ты, как всегда, худшего обо мне мнения. Но если бы я действительно захотел что-то сделать, то налил бы тебе вина.

— Поэтому ты заказал бутылку? Ладно, всё, хватит, не хочу ничего знать. Ты повёл себя лучше, чем мог, мне этого достаточно.

— Хорошо, не думай об этом. Давай вернёмся к теме. Что ты ещё видел?

— Мы были на Красной площади, в музее, нет, в двух музеях. Хм... Гуляли, в общем.

— Ты себе что-то купил?

— Да.

— Тебе нравится отель?

— Да.

— Я люблю тебя.

Тэхён резко вздохнул и замолчал. Хотелось ответить тем же, но что-то всякий раз мешало ему.

— Я хочу к тебе... – прошептал в самый динамик, что было даже интимнее, чем любовное признание. Чон по-доброму усмехнулся.

— Скажи мне что-нибудь приятное на французском, и я пойду спать.

— Je t'embrasse autant de fois qu'il y a de bulles dans le champagne, alors secoue bien*, – он вспомнил один французский фильм и чуть не треснул от наплыва чувств.

— И что ты сказал?

— Чтобы ты шёл спать, спокойной ночи.

— Удивительно. Ладно, будь умницей. Позвоню завтра вечером. Целую.

— И я...

***

На следующий день они хорошо выспались и к пяти часам пришли в МХАТ. Чимину не понравилось внутреннее убранство, так как оно было характерно для старого здания. Разумеется, им всем хотелось в Большой, но кто их там ждал? Данный театр был, конечно, скромнее, но, как пояснил балетмейстер, из двух вариантов, компания выбрала именно его, а не какой-нибудь дом культуры.

Интерьер выполнен из тёмного дерева и камня. Деревом облицованы стены фойе, весь зрительный зал, колонны, даже лифтовые двери. Некоторую сумрачность помещений создавала пластическая обработка стен, опорных стоек, перил и плафонов в сочетании с приглушённой гаммой коричневого и оливково-зелёного, которая гармонировала с островками зелени, выделенными подсветкой. Разные виды освещения создавали асимметричность дизайна. Люстры в виде сталагмитов, лестницы со светящимися поручнями – подчёркивали образное мышление авторов. Тэхён был если и не влюблён, то очарован. В каждом театре присутствует свой особенный дух времени.

Зрительный зал был очень большим. В помещении тепло, что очень важно для балета. Трёх часов до начала концерта достаточно, чтобы сделать макияж, причёску, переодеться и отрепетировать на сцене самое сложное. Поверх костюмов у всех тёплая одежда и чуни, отчего всюду доносится милое шарканье. Гримёрки выдержаны в стиле русских парикмахерских рубежа нулевых: оранжевый свет, ряды кресел напротив зеркал и многообразие театрального реквизита.

Закулисье огромное, гулкое, здесь всё приобретает иную атмосферу: в полутьме декорации создают иллюзию заброшенного музея, где свалены вещи из разных эпох, разбомбленного с течением времени.

Люди начинают толпиться в фойе, но зал ещё пуст, электрики настраивают свет. Тут же за кулисами стоит ящик с канифолью, куда артисты опускают пуанты и чешки, а балерины потом ещё натирают носки пуантов специальными тёрочками – и всё это для того, чтобы предотвратить скольжение. Так канифолью натирают смычковые струнные инструменты, а в спорте – руки, перед походом к снарядам.

Балерины репетируют поступь, зал постепенно наполняется людьми, неясной речью и суетой. Сцена закрыта занавесом. Дирижёр в оркестровой яме ещё о чём-то беседует с музыкантами. Охватывает неслабый мандраж. Всем немножко страшно.

Когда начинается «Зимняя сказка», и выбегают первые солисты, принц Флоризель, он же Тае, стоит за кулисами, периодически ловя отблески прожекторов. Сердце заходится в бешеном ритме и всё, что остаётся – прикрыть глаза и сосчитать до десяти.

Как говорил дедушка: «Ecoute ton coeur». Слушай своё сердце.

Тае тянет носок и бежит на сцену...

***

Самой любимой частью репертуара стали два балета выдающегося хореографа Иржи Килиана на музыку Моцарта. Первый балет в одном действии называется «Маленькая смерть» (от французского «petite mort») – дословно переводится как оргазм. Но не стоит воспринимать это в прямом смысле и думать лишь об эротике. Хореограф деликатно передаёт чувственные отношения – любовная лирика самой высокой пробы.

В постановке задействовано шесть мужчин, шесть женщин и шесть рапир – как символ мужской потенции и власти. Тела практически обнажены, облачённые лишь в полукальсоны телесного цвета – на артистах, и во вневременные корсеты – на балеринах. Выразительность килиановского текста пробуждает мысли о жизни и смерти, о взаимодействии мужчин и женщин, и даже о войне и вражде.

Эротизм – выверенная пластика артистов – приобретает одухотворённость, где наивысшую степень наслаждения ассоциируют со смертью. Экстаз служит напоминанием о конечности жизни и её быстротечности. Тае входит в шестёрку мужчин с рапирами. Он до глубины души счастлив, что его удостоили места в этом ряду. Танцем он рассказывает свою историю интимности. Даже Джулия согласилась, что ему подходит этот концепт – есть в нём та манерность, требующаяся медленным мотивам Моцарта и чувственному посылу Килиана.

Второй балет того же хореографа, но в совершенно другом, кричащем, сумасшедшем стиле карнавала «галантного века». Четыре мужчины и их партнёрши с густо набеленными лицами пляшут в подштанниках и пудреных париках. Минхо, привет! Фуэте кружит от возмущения исполнявшей его профурсетки. Тан леве* и академический арабеск* вызывают сюр. Здесь тоже есть рапиры, но ими сносят головы и едят с них плод искушения. И самое скандальное: за ширмами-платьями скрываются кокетливые мужчины, отражающие трансвестизм (кроссдрессинг), как забаву элиты восемнадцатого века.

После выступления всей труппой вместе с репетиторами пошли в ресторан в стиле лофт-модерн, пробуя жирненький борщ с бородинскими гренками и салом, холодец из медвежатины, пирожки с рыбой и водку. В процессе к ним подсела компания зрелых мужчин, что на ломаном английском несла полную ахинею. Потом к ним даже присоединился владелец ресторана, кидавший на приму-Карину неоднозначные взгляды.

В отель они вернулись поздно ночью, Чимин был практически трезв, а вотДюран немного перебрал.

После душа он остался в ванной, просматривая телефон на наличие пропущенных. Чонгук звонил дважды. Похоже, третий будет фатальный.

Тае сам перезвонил, сразу сбив его негативный настрой.

— Я немного выпил, только не ругайся, я очень скучаю... и я до тошноты наелся russian hospitality*.

— Я уже в курсе. Хочешь ещё попробовать korean discontent*?

— Я не специально... Не злись.

— Мне это не нравится, я тебе уже говорил.

— Ну я же не алкоголик. Все немного попробовали.

— А ты относишь себя к стаду?

— Чонгук... Я не пьян и ничего такого не сделал...

— Опустим. Меня это злит.

— Хорошо. Можно я тебе кое-что расскажу? – Чон сухо дал добро, не испытывая особого любопытства. – Я сегодня танцевал...

— Я за тебя счастлив. Что ещё?

— Называется «Маленькая смерть». Это от французского выражения «petite mort» – значит оргазм.

— Прекрасно. То есть ты изображал оргазм в лосинах? – голос явно недовольный.

— Нет. В белье телесного цвета.

— Ты сейчас серьёзно? – недоумённо и ещё более рассерженно.

— Дослушай. Есть ласковое обращение «m'amour», образованное от «mon amour» и оно переводится как – моя любовь. А есть «ma mort» – моя смерть. Мамур и мамор – созвучно, да? Моя любовь и моя смерть. Очень красиво... Я подумал о тебе...

— Да, красиво. И о чём ты думал?

— Что ты мой Мамур.

Чонгук одобрительно замычал– подобрел. Может, даже коротко улыбнулся.

— Твой любимый?

— Да.

— Мне очень приятно, Тае. Но было бы ещё приятнее, если бы ты сказал это на трезвую голову и при личной встрече.

— Ни моё состояние, ни расстояние не отменяет того, что я тебя люблю...

— Давно ли ты так решил?

— «Льюбовь похожьйя на сонь» – мне так сказали русские, – кое-как выговорил фразу, брошенную кем-то из мужчин в ресторане. И засмеялся.

— Ты действительно пьян, – констатировал Чонгук мягким, но воспитательным тоном.

— Это от любви, мистер Чон!

***

Последнее выступление в Москве подвело успешные итоги прожитой недели, а на следующий день в семь утра, прибыв на Ленинградский вокзал, они отъехали на «Сапсане» в Санкт-Петербург. И уже в одиннадцать были в северной столице России.

Всё повторилось: заселение в хороший отель рядом с театром, концерты, прогулки по городу, каждодневные переговоры с любимым по линии «Санкт-Петербург-Окпо». Чимин говорил, что его уже подташнивает от их чириканья и что Тае хуже леденца на палочке. Хотя, в другой раз он уже назвал его рождественским пряником, который всегда улыбается глазурью.

В общем и целом, в Петербурге всё прошло отлично, без травм и сильных помарок.

Следующая и последняя остановка была в Екатеринбурге. Им крайне «повезло», ведь жахнули настоящие морозы, но не сибирские – уральские. Многим пришлось утеплиться, прикупив или лыжные костюмы, или пуховики. Тае купил белый лыжный костюм, шапку-ушанку, пушистые варежки и сапоги «дутики» из лакированной кожи – и был от этого в восторге. Местный колорит забавлял. Здесь ему хотелось больше погулять, хотя и было жутко холодно. На шапке образовывался куржак – иней, а все деревья приоделись в снежное кружево, демонстрируя настоящую зимнюю сказку.

Тэхён посетил Крестовоздвиженский Мужской Монастырь, на что Ларкин полушутя пригрозил, чтоб он не думал сюда слинять. Ещё они поели уральских пельменей под названием «Утка и гусь» и «Репа с грибами», макая их в хреновину. Ларкину не очень понравилось, а вот Тэхён распробовал. Ему вообще нравилось всё, что вобрала в себя эта огромная страна.

Чонгук же как-то отправил ему короткое видео (но только не себя, нет). Он ездил в Мокпо и, видимо, проезжал мимо болотистой местности. Зима – лучшее время для наблюдения за птицами. На видео были именно лебеди. «Нашёл тебя» – гласила подпись.

Гастроли подходили к концу, как и февраль. Чонгук так и не смог вырваться, да и Тэхён всё время отговаривал от этой затеи. Оба сильно соскучились, но тем слаще будет долгожданная встреча.

Перед последним выступлением «Щелкунчика» театр их очень огорчил своей прохладой. Из-за морозов трубы не выдержали, в общем, произошла авария, отопление временно отключено. Холод вынуждал их разминаться в нескольких кофтах, а то и в куртке, что стесняло движения. У Тае внутри тоже закрался холод волнения. Когда он отрабатывал прыжки, у него немного заболел коленный сустав и, естественно, испортилось настроение. Две балерины из кордебалета подливали масло в огонь своими разбитыми пуантами, которые стали очень мягкими и непригодными для носки, так как это сильно травмировало ступни. Мун наорал на них, что они сами виноваты, раз не запаслись обувью впрок, а потом сделал замечание Дюрану насчёт прыжка, мол, получилось плохо.

В первом же действии произошло ужасное и самое обидное в практике артиста – падение на сцене. Тэхён почувствовал резкую боль в колене и сильно испугался. Он быстро поднялся, продолжив танцевать, как ни в чём не бывало, но боль не проходила.

Стоило кордебалету зайти за кулисы, к Тэхёну стремительно подбежал Мун, уводя его вместе с партнёршей к их спортивному травматологу. На Тэхёне не было лица, пот бежал градом, а колено всё ныло, но не слишком сильно. Естественно, он убеждал мужчин, что с ним всё в порядке и нужно на сцену, но балетмейстер и слушать не стал, сняв их пару с концерта. Честно... Тэхён чуть не заревел. Ещё и балерина назвала его идиотом и с громким топотом удалилась. Его осматривал врач. Пришлось снять трико. Оказалось, у него уже был обширный отёк и произошла блокировка сустава. Тэхён ничего не понимал. А вот врач хмуро поцыкивал своим мыслям, молча накладывая шину на выпрямленную ногу во избежание сгибания, и достал аэрозольный охладитель. Неудивительно, что Тэхён не слишком чувствителен, так как у большинства танцоров повышенный болевой порог.

Только когда балетмейстер вновь пришёл, врач констатировал вероятный разрыв мениска. В худшем случае его могут удалить. Тэхён в полнейшем изумлении раскрыл глаза, которые заблестели подступающей влагой. Мун, конечно, помрачнел, но действовал оперативно, сразу позвонив Чону. Не с Тэхёном говорил... а с его «спонсором». Он коротко обрисовал ситуацию и предложил два варианта развития событий: обратиться к специалисту в этой стране и, возможно, здесь лечь на операцию или как можно быстрее лететь в Корею. Буквально через пару секунд Мун передал трубку Тэхёну. Родной голос спровоцировал слёзы.

— Птенчик, не плачь, – правда, он действовал как анальгетик. – Соберись, всё нормально, мы со всем разберёмся. Ты поедешь в клинику прямо сейчас.

— Нет! Я хочу домой... Отлежусь до самолёта. Рейс утром.

Чужой медицине страшно доверять своё здоровье.

— Могут появиться осложнения, нельзя тянуть. Ларкин отвезёт тебя. Там тебе поставят точный диагноз, а потом мы решим, что делать. Успокойся. Если тебе там не помогут, полетишь частным рейсом.

— Я не хочу в их больницу... У меня почти не болит...

— Тае, слушайся своего телохранителя. Всё будет хорошо, верь мне. Я перезвоню.

Но не переживать не получалось. Одеться помогал Мун, а до такси его на руках нёс Ларкин. Они приехали в какую-то частную клинику, где за деньги, особенно за большие, окажут любые услуги. К ним приставили медсестру, которая хорошо говорила на английском, и его отправили по врачам. Как и предположил их балетный врач, диагностировали разрыв мениска. Из-за шумихи с поступлением иностранного пациента собралась целая коалиция врачей. На данный момент требовалась артроскопия – хирургическое вмешательство с наименьшими рисками для постановки максимально точного диагноза и исправления имеющейся патологии. Это даже не операция, но проводится под местным наркозом. Тае, конечно, нервничал, во всём сомневался, а Ларкин предлагал любые деньги за быстрое оказание помощи. Зачем ждать до Кореи?

Хирург согласился сделать операцию прямо сейчас. Тэхёна отправили на небольшое обследование, а после с ним в присутствии переводчика побеседовал анестезиолог. Тэхён уже ничего не чувствовал и не видел. Страх лишиться карьеры затмил всё.

Под местной анестезией сделали ему три маленьких надреза, чтобы ввести необходимые инструменты. Процедура шла не больше часа. Всё действительно не столь серьёзно. Пообещали, что через месяца два снова вернётся к балету.

После операции он чувствовал слабость, но не более. На колено наложили гипсовую повязку, так что первые два дня придётся полежать. А уже потом он обратится к специалисту в своей стране за дальнейшим лечением.

Тишина приютила чужеродного гостя. Немного погодя наконец-то перезвонил Чонгук.

— Ну что, как ты? Всё прошло нормально?

— Да. Устал...

— Поспи пока. Утром полетишь домой.

— Частный рейс?

— Да, я уже договорился.

— Это же дорого... Правда дорого. Я могу потерпеть, пока сам не начну ходить.

— Не надо терпеть. Я тоже не хочу, чтобы ты там задерживался. К тому же я не уверен в их профессионализме.

— Спасибо... за всё.

— Не за что благодарить. Главное, чтобы ты был здоров и счастлив.

— Я люблю тебя.

Наконец эти слова дождались своего часа. Тэхён смотрел в потолок с невыносимой грустью и в то же время с трепещущим чувством в груди. В момент, когда до встречи с ним оставалось чуть меньше двадцати часов, пришло осознание, как сильно он по нему соскучился. Почти месяц в разлуке. И так устал...

Хочется обнять его и не отпускать.

— Я тебя тоже. Всегда помни об этом.

***

Первое время Тэхён воздерживался от нагрузок и долгой ходьбы. После гастролей у труппы была неделя отпуска, а у Тэхёна – два месяца до полного восстановления. Он начнёт щадящие тренировки намного раньше, чтобы не давать суставам задеревенеть, а пока много отдыхает, много спит и посещает физиотерапию. Ему приходится носить специальный пластырь, регулирующий нагрузку на те или иные мышцы.

К нему пару раз приезжал Чимин справиться о его состоянии. Чонгук старался приезжать домой пораньше, и они больше времени проводили вместе. Точнее, не отходили друг от друга. Им даже не нужно было много говорить, они уютно молчали вместе. Тэхён часто лежал на диване в кабинете, пока он сосредоточенно работал. Страсть сменилась домашней, можно сказать, семейной обстановкой. Они не занимались сексом первые две недели после возвращения, так как Чонгук боялся растрясти травмированное колено, обходились меньшим.

Также Чонгук передал ему документы на право собственности двух квартир. Сестра теперь была прописана в однушке, но владельцем значился Тэхён. А вот ему Чонгук купил квартиру на свои средства... Тэхён в этом уверен, даже не стал уточнять. Трёхкомнатная, просторная, недалеко от Юнивёрсал, в элитном жилом комплексе... Они съездили туда, и Тэхён снова чуть не дал волю слезам. В квартире ещё вёлся ремонт, но он и не собирался туда переезжать. Просто теперь на него были записаны две квартиры...

«Подарок», – сказал тогда Чонгук.

На этот раз Тае не стал ломаться, а просто поблагодарил и поцеловал. Он не просил так тратиться, но Чонгук сам захотел сделать столь широкий жест.

В середине марта они вдвоём улетели в Китай – в Таншань. Чтобы примерно представить, где на карте находится этот город, то нужно шагнуть на восток от Пекина. Тэхен предполагал, что завод «Корса» был расположен в одном из крупных городов, например, в Шанхае, Гонконге или в том же Пекине. Как бы не так. Таншань – центр современной индустрии с крупным морским портом. У него есть интересная история по древним преданиям, его называют «город-феникс». Говорят, что каждые пятьсот лет феникс забирает с собой все страдания и ненависть людей, бросается в огонь, чтобы своей жизнью оплатить счастье и благополучие на Земле, а затем возрождается. В центре города возвышается гора, на которую в древности, якобы, опускался феникс. Но называется он так не только из-за легенды. Тридцать лет назад в этом городе произошло разрушительное землетрясение, превратившее его в руины, потому Таншань возродился, как погибший феникс.

Чонгук всегда останавливался в пятизвёздочном отеле «ИнтерКонтинентал Таншань» – его там принимали как постоянного гостя. Он был знаком с генеральным директором отеля, так что один раз они ужинали в его компании. Тэхён выходил наружу только в сопровождении Чона или охраны и гулял рядом с отелем – смотрел Сейсмический Памятник и живописный парк Данчжао.

Одним вечером, когда Чонгук освободился пораньше, они вновь гуляли по парку. Сейчас здесь немного прохладно и сухо, но свежо и очень красиво. Они неторопливо брели, взявшись за руки. Поблизости не было никого, даже охраны. И остановились на маленьком белом мостике, созерцая гладь водоёма.

Тэхён рассказал о себе чуть больше: и про то, что его корейское имя Тэхён, и о прошлой жизни в материнских оковах, и о дедушке. И даже упомянул Намджуна и его семью, что он с ними больше не общается, но не держит зла. Чонгук его внимательно слушал и по ходу что-то уточнял. Они обсудили и самоубийство его мамы. Когда Тэхён говорил о ней, в его глазах застывала печаль особого рода. Его до сих пор терзали обида и непонимание.

— У всех есть свой горизонт, –как всегда, Чонгук говорил рассудительно и размеренно, подбирая нужные слова, которые Тэхён хотел услышать. – Кому-то суждено прожить до старости, а кому-то спрыгнуть с моста. Твоя мама любила тебя, по-своему, да, но любила. Она решила уйти в твой день, а значит, ты был для неё важным человеком. Отпусти ей обиды, жизнь её сполна наказала, пусть покоится с миром.

Тае крепче прижался к его плечу.

— Расскажи о своей семье. Если это не тайна.

— Не тайна. Моя самая любимая женщина – это моя мама. Она была моей опорой и поддержкой. Когда её не стало, часть меня тоже умерла.

— Думаю, то же самое я могу сказать о дедушке. Только я не успел побыть с ним долго.

— Лучшие люди рано от нас уходят. К сожалению, с этим приходится жить.

— А отец?..

— Он жестоко со мной обращался, из-за него я тугоухий. Про него я не хочу говорить.

— Мне очень жаль... прости.

— Не надо меня жалеть. Я не страдаю.

— Ты говорил, что в тебе живёт зло. Из-за него?

— Да.

— ...И бокс?

— Мой самоконтроль.

— Твоя мама помогала тебе контролировать злость?

— Не совсем так. Она не пыталась меня изменить – она любила меня таким, какой я есть, – он предался грустно-приятной ностальгии. – В последние годы она болела и была привязана к инвалидной коляске. Незадолго до её смерти мы ездили в Бэйдайхэ – это недалеко отсюда, тихое место, море, санатории... Мы гуляли почти как сейчас с тобой, только я катил коляску.

— Я бы хотел познакомиться с женщиной, о которой ты отзываешься с такой любовью.

— Ты бы ей понравился.

— А ты бы нас познакомил?

— Конечно.

Тае развернулся к нему лицом и притронулся к щеке. Все эти бередящие сердце рассказы сделали его чересчур сентиментальным. Их обоих.

— А я бы познакомил тебя с дедушкой.Он бы тебя принял, я уверен.

Чонгук выдержал паузу, крепко заварил думы и снова обвёл взглядом парк.

— Вряд ли.

За шиворот задул ветер, Тэхён зябко передёрнул плечами. Чонгук облокотился о перила и снова на него посмотрел.

— Как-нибудь съездим в Бэйдайхэ?

***

Возвращение на родину не могло не радовать, к тому же весенний климат будто возрождал из пепла и мотивировал на новые свершения.

Тэхён снова увиделся с Чимином, а после поехал на физиотерапию и массаж. Также он съездил в компанию и присутствовал на репетиции, но только в качестве зрителя – по указанию Муна. Балетмейстер считал, что даже в перерыве есть свои преимущества: артисты возвращаются к исполнительной карьере отдохнувшими и оздоровлёнными, естественно, с новыми силами, с переоценкой ценностей, что не менее важно. Ещё настоял, чтобы он ходил на утренние или вечерние классы, дабы наблюдать за техникой своих коллег – это помогает сделать работу над своими ошибками, что-то для себя подчерпнуть и не отстать от хода тренировок.

Сразу по приезде из Китая он умолял Чонгука вместе посмотреть на цветение сакуры. Уже на пятки наступал апрель, а вишня начинала цвести с двадцать первого марта – с юга на север. Следовательно, в первую очередь расцветает на Чеджудо, потом по городам – Пусан, Тэгу, далее в центральных регионах, то есть и в Сеуле – это как раз выпадает на тридцать первое марта и продолжается четверо суток. Тэхён хотел в Сеульский лес – это главный городской парк, где расцветает королевская вишня. Во-первых, это их первая совместная весна, во-вторых, это романтично. Чонгука же получилось вырвать на пару часиков только третьего числа. Ближе к вечеру они поехали в этот самый парк, но попасть туда было не суждено, ему опять позвонили. Он извинился и уехал на какую-то встречу. К счастью, от одиночества его спас Миллер, предложивший попить кофе. Они заняли уличный столик какой-то уютной маленькой кофейни.

Погода стояла очень тёплая, а воздух был мягким, как и облака на закатном небе. Не цветение сакуры, конечно, но тоже неплохо. Миллер хотя бы приятный собеседник.

— Как ваше колено?

— Всё отлично, но заниматься ещё нельзя.

— Конечно, прошёл всего лишь месяц. Такие травмы очень коварны, нужно запастись терпением. Помните, что ваше от вас никуда не уйдёт.

— Я надеюсь...

— Относитесь к этому оптимистичнее. Вы сейчас больше времени проводите с Чонгуком, а до этого почти месяц прожили в стране, где мечтали побывать.

— Да, но гастроли закончились для меня плачевно.

— Одна травма против трёх недель?  Это как-то слишком дорого, хорошего было больше.

— Два месяца реабилитации за три недели счастья... А всего лишь маленькая травма из-за прохладного помещения.

— Бывает хуже.

— Бывает. Но всё же это неприятно.

— Главное, что вы вернётесь на сцену. А сейчас просто отдохните, вы заслужили.

Тае улыбнулся и отвернул голову к дороге.

— Спасибо, Чонгук следит за моим отдыхом.

— Да, кстати, вы наконец-то побывали в Китае. Он вас познакомил с Май Цзяшаном? – это имя гендиректора отеля, с которым они ужинали.

— А, да! Он немного странный, если честно...

— Ему семьдесят лет, будьте к нему снисходительнее. Что он вам говорил?

— Не знаю, Чонгук не переводил. Просто он что-то курил, странно смеялся и смотрел на меня... как бы выразиться, не очень приятно, с ухмылкой.

— Он любит раскурить цигарку и выдохнуть в лицо, тем не менее, он ещё в здравом уме. Не придавайте этому значения. Китайцы... ну вот такой народ.

— Мне показалось, что он подумал обо мне плохо. Всё-таки он немного пугает.

— Чонгука окружает множество более неприятных личностей, с которыми приходится иметь дело, возможно, и вы будете с ними пересекаться. Если вас что-то напугает, сразу сообщайте об этом телохранителю. Ну а вообще, как говорит наш босс: «Просто представь их голыми», – Миллер растянул губы в улыбке. Солнце сплющило на горизонте и размазалось красным. – Голые же не так пугают, как одетые, согласитесь.

Тае тоже заулыбался, но надломил брови, погрузившись в раздумья. Déjà vu. Будто он уже это где-то слышал...

— Это Чонгук так говорит?

— Когда в добром духе, он может и шутить, вы же знаете.

Тэхён приложил пальцы к губам, и зрачки его так уменьшились, от чего глаза стали ясно-голубыми, пронзительными.

— Двадцать пять... – неожиданно произнёс он.

— Что?

— Моему другу. А Чонгуку тридцать пять.

— Да? И что это значит? Десять лет разницы.

Десять.

Точно... Десять лет назад он его бы не узнал.