* * *
Стас все молчал. Ольга тоже примолкла, смотрела на него, ждала.
За окном проносились убогие домушечки. Потом началась промзона - они ехали мимо бывшего мясокомбината, который пару лет назад закрылся по банкротству. Шныряли между заброшенных корпусов тощие бродячие псы, прошла компания мужиков - пьяные все, страшные...
- Стася...
Что угодно, только бы не молчал, только бы говорил с ней!
- Стас, ты машину новую купил?
Смотрит на дорогу, плечами пожимает:
- Да так... по случаю. Дешево отдавали, я и взял. А что? По-моему, хорошо. Удобная, пять лет всего.
Улыбается. Нравится, видно, машина. Он когда про машины говорит - всегда улыбается.
- Тебе как? Нравится?
- Нравится. Стасенька, куда мы едем? Где ребята?
- У мамани ребята. Забрала. Дед там антенну наладил, так они все время мультфильмы шуруют...
- Так мы к ним, что ли, едем?!
- Да мы уж приехали.
Слева - промзона, справа - свалка какая-то, дальше - тупик и ограда городского парка. Парк большой, задняя часть - запущенная, заросшая, днем туда еще ходят, а как стемнеет - нет. Страшно там.
- Стасенька? Куда мы приехали? Где...
Он перегнулся через нее, дверцу открыл:
- Выходи.
Страшно ей стало. По спине мурашки. Как это говорят? Кто-то по моей могиле прошел... Гусь, что ли...
- Стася... Я не хочу. Зачем мы тут?
- Поговорить нам надо.
- Здесь?!
- Больше негде. Выходи.
Медленно вышла, встала с машиной рядом. Стася! Нет! Не верю! Не может быть. Не надо...
Но Стас не смотрит на нее, сумку с заднего сиденья достал, пошел к свалке. Рядом со свалкой - брошенный старый «Запорожец» - горбатая ржавая сирота, двери выломаны, сиденья выпотрошены... Кто-то эту машинку любил, ездил на ней, служила она своему хозяину верой и правдой. А потом хозяин купил новую - «Жигули» какие-нибудь или даже иномарку. А старушка отправилась на свалку. Только сперва хозяин снял с нее все мало-мальски ценное. Снова мурашки по спине. Гусь прошел по моей могиле... Нет. Не верю...
Стас поставил сумку на капот «запорожцева» трупа, обернулся, посмотрел в глаза.
Молчи, не говори ничего, не хочу слышать, не хочу знать!
Мерзкий голосочек где-то внутри пискнул: так ведь ты уже все поняла, ты уже все знаешь. Знаешь, почему дверь не открылась. Почему другие шторы, почему он не смотрит в глаза...
«Нет. Не знаю!» - упрямо думала Ольга.
Стас достал из кармана сигареты. Сейчас вытащит одну, помнет в пальцах - он всегда так делает.
Достал. Помял. Прикурил.
- Присядь, Оля. В ногах правды нет.
Куда тут садиться-то? Разве рядом с сумкой, на багажник мертвого «Запорожца». Почему-то на багажник садиться не хотелось. Но Стас так посмотрел, что она послушалась. Я сяду, а хочешь - встану на голову, а хочешь - на руках через весь город пройдусь. Все, что скажешь, то и сделаю, только скажи, что все хорошо, что я напрасно перепугалась!
- Вот что, Оля... Так получилось, что... В общем, так...
Смотрит в лицо. Ждет, что она сама догадается, сама все скажет. Как сказала про тюрьму, что возьмет все на себя. Раньше она всегда так и делала, говорила за него, и он оставался как бы и ни при чем, она ведь сама предложила, так что с него взятки гладки.
Стас был добрый парень. Во всяком случае - не злой. Он не любил говорить людям неприятные вещи. Тем более Ольга ему не чужой человек. Жена все-таки, сколько лет вместе прожили. Черт! Он надеялся, она сама догадается, сама все скажет, и ему останется только согласиться: ну, раз ты так считаешь, раз ты думаешь, что так будет лучше, - что ж, не стану спорить... Но она молчала. Это расстраивало Стаса. И злило. Почему она ставит его в дурацкое положение? Почему он должен что-то объяснять, оправдываться и еще чувствовать себя виноватым? Он-то в чем виноват? С кем не бывает? Да, любил. А потом - разлюбил. Сердцу, как говорится, не прикажешь.
Стас откашлялся, закурил новую сигарету.
- Оль, я давно хотел сказать, но все как-то... Ну не в зону же ехать с таким сообщением-то...
- Кто-то... умер?
Дура!
- Все живы. Только я больше не могу...
- Что не можешь, Стас?
Ну неужели придется прям так и сказать? Вот прям словами?
- Короче, так. Я люблю другую. Я тебя разлюбил.
Господи, ну какая ж тоска! Какой же разговор неприятный получается! Уж скорее бы закончить, и домой. Дома ужин ждет, по телику футбол, полуфинал чемпионата, между прочим, а он тут лясы точит.
- Раз...любил?
- Давно уже. Но как я тебе скажу, когда ты... Когда мы...
- Какую... другую?!
До нее стало доходить, кажется. Да какая разница, какую другую? Ну вот что ей за дело? Сказал же - разлюбил. Не все ли равно, кто она, другая эта?
- Короче, Зина живет с нами, и ребятам с ней хорошо. Она заботливая, веселая, не обижает их, уж за этим я смотрю, ты не думай!.. Ты... того, Оля... Ты понапрасну их не расстраивай. Раз уж так сложилось, то ты... Уезжай, в общем. Ну что ж делать, ну я ж живой человек... Сердцу-то не прикажешь!..
- Живет с... моими детьми? С тобой?!
- Ну да! А что тут такого? Ну, мы друг друга полюбили. Что нам теперь, помирать? Или ждать, когда ты помрешь? Столько людей разводится, и ничего! Дальше живут.
- Ты со мной... разводишься?
- Документы месяц назад подал. Когда жена в тюрьме, то согласия не надо. Ну что ж делать, ну, не люблю я тебя!
Горло перехватило, будто кто накинул петлю - до боли:
- Нет! Ты слышишь? Нет! Я люблю! Я люблю тебя! Я... не хочу, не могу! Это... невозможно. Господи, да ты сам слышишь, что говоришь?!
Ну вот, так он и боялся, что сцену устроит. Нет чтобы интеллигентно, по-человечески. Говорила Зинка: не ходи, напиши, что так, мол, и так. И не приезжай, мол. А он культурно хотел, поговорить, как люди. А теперь вот истерики слушать приходится.
Стас снова закурил.
- Оля, не приходи больше. Все равно я замки поменял. На всякий случай. Чего зря детей расстраивать! Мишу и так в школе затравили, мол, мать - зэчка.
- Стас, я же... из-за тебя зэчка! А ты теперь...
- Да не теперь! Не надо из меня подлеца-то делать! Я с ней уж два года живу! Ну, так получилось!.. Разлюбил. Тебя же не было, вот она и пришла!.. Детям с ней хорошо, ты не думай!
Два года?! Ольга поверить не могла. Выходит, Стас с ней жил, она думала, что все хорошо, а он в это время уже разлюбил ее, встречался с этой своей Зинкой, так, что ли? Это в Ольгиной голове никак не укладывалось. Или люди друг друга любят, или... И как же тогда все эти слова - про семью, про вместе выплывем или вместе потонем? Нет, не может быть, что-то тут не сходится...
- Как... два года? Я... я... суд был только семь месяцев назад... Два года?!
- Ну да! Ну что тут такого?! Да все разводятся! Вон Катька со своим разошлась, Митяй Ленку бросил, Колька тоже...
- Какой... Колька?
- Да Васин! Из-за которого весь сыр-бор был! Он теперь мой первый кореш! Представляешь? Смех!
Смешно. Колька Васин - первый кореш. Обхохочешься.
Ольга и расхохоталась. Ну конечно! Это все сон. Это же не может быть правдой, да? Колька Васин - первый кореш? Бред. Два года с какой-то Зинкой? Нет-нет, определенно она спит. Вот сейчас она проснется, напялит казенный ватник, пойдет в свой швейный цех, будет строчить шинельные рукава и дожидаться амнистии...
- Ну вот и хорошо. Я так и знал, что ты все поймешь, - на лице Стаса нарисовалось облегчение. Может, еще и полуфинал посмотреть успеет. - В общем, договорились, да?
И по плечу потрепал - молодец, мол, Мухтар! Хорошая собака!
Прикосновение было реальным. Пальцы Стаса - теплые, родные, чуть шершавые - пахли сигаретным дымом и машинным маслом. Ольга поняла, что никакой это не сон, это все на самом деле. И Зинка. И Колька. И Стас, который все это ей с улыбкой рассказывает.
В глазах у нее потемнело, будто разом настала ночь. Наверное, с Зойкой, соседкой по нарам, так же было, когда она ухватила табурет и поперла с ним на своего Федьку.
Ольга накинулась на Стаса, метилась в лицо - разбить в кровь, выбить из него всю эту блажь, чтобы узнал, чтобы вернулся, чтобы снова стал собой прежним. Она кричала - сипло, надрывно, как никогда в жизни. Она такие слова выплевывала ему в лицо, каких сроду не то что не говорила - знать не знала. Всю тюремную словесную грязь, всю мерзость пустила в ход.
- Я ж за тебя срок мотала! За тебя! Ты... ты! Гнида ты! Поскребыш!
Он испугался. Женщина, которая била его по лицу, была не его женой. Она выкрикивала такое, чего он ни в армии, ни в гараже сроду не слыхал. Слава богу, домой не пустил, слава богу, замки поменял вовремя... Пригрел змею на груди. Права маманя...
Поймал ее руки - тонкие, но, зараза, цепкие. Всю щеку раскровенила, сука бешеная.
- А ну! Осади! Тихо, тихо! Научилась там, среди зэков, руками-то махать! Тихо, ну!
Смазал по щеке - в силу, всерьез, чтобы в себя пришла. Она схватилась за щеку, сразу сникла, перегнулась пополам, заскулила.
- Стасенька, милый, не бросай меня! Что я буду делать?! Куда я пойду?! И... Миша с Машей...
Плюхнулась задницей в грязь, сидит, раскачивается, сопли в три ручья - смотреть тошно. Ну что за женщина? Нельзя как-то красиво все сделать, что ли? Просто разойтись по-хорошему, вот без этого всего? Художница, блин, а устроила... Хуже бабы базарной, честное слово! Надо же как-то... Ну, гордость иметь, что ли...
Нет, Стас - парень не злой. Похлопал ее по плечу по-доброму:
- Ну-у, завела! Водопад! Нормально все. Устроишься где-нибудь, работать пойдешь. Не всю жизнь за моей спиной-то!..
- Я за тебя... срок получила.
- Невелик срок - семь месяцев. Все правильно я тогда решил. Тебя-то отпустили, а меня бы по полной закатали! Ну, я поехал. А ты к детям не лезь. Что их зазря расстраивать! Маша Зину мамой зовет. Миша тоже привыкнет. Ты их только того... не беспокой. Денег дать тебе - на автобус там, на все дела?
Ольга поползла по асфальту, вцепилась в брючину - ну чисто репей. Господи! Ну сколько можно устраивать народный театр?! Стасу сделалось противно.
- Стас! Не уходи!
Осторожно выпростал ногу, штанину отряхнул. Достал бумажник, отсчитал четыреста рублей, потом подумал и добавил еще сотню для ровного счета. Больше мелочи в бумажнике не было, и Стас с сожалением подумал, что вот придется теперь на заправке разменивать пятитысячную купюру. Ну уж ладно, чего там... Не зверь же он...
...Машина Стаса давно скрылась за поворотом, а Ольга так и сидела на земле, уткнув голову в колени. Не было у нее сил подняться, не было сил кричать, она только раскачивалась из стороны в сторону и тихонько поскуливала. Где-то по самому краю сознания вспыхивала пунктиром единственная удивленная мысль: неужели я еще жива?
Чьи-то руки подхватили ее под мышки, дернули вверх. На одно безумное мгновение Ольге почудилось, что это Стас вернулся, что наваждение прошло.
- Вот так, голубушка, вот так... дышите. Оленька, дышите...
Нет, не Стас. Григорий Матвеевич. Откуда он тут? Зачем?
- Я, Оленька, торопился, предупредить вас хотел, да не успел. Вот ведь несчастье-то...
Ноги ее не держали, были ватными. Голова моталась, как у тряпичной куклы.
Григорий Матвеевич прислонил Ольгу к капоту ржавого «Запорожца», на котором все еще стояла ее сумка.
- Воды нет... вам бы... воды... Присядьте... присядьте, голубушка.
Горло вдруг разжало, отпустило, и изнутри прорвалось все то, о чем она скулила, стоя коленями в дорожной грязи:
- Он сказал... два года!.. Сказал, чтобы я не приходила... Маша ее мамой зовет... Так не бывает... Я же вместо него... под суд, в тюрьму, а он... Я не знаю, как мне жить... Я не хочу! Не хочу жить! Не могу! Не хочу!
Григорий Матвеевич ухватил ее неожиданно сильными руками за локти, держал крепко.
- Все пройдет. Все пройдет. Надо сейчас перетерпеть. Отпустит, скоро отпустит, легче станет.
Она снова вернулась. Как?! Как ей станет легче?! Как можно это пережить? Нельзя!
- Пренебречь! Одно вам остается, Оленька, - пренебречь.
Пренебречь! Кем пренебречь, господи? Ведь дети же! Дети!
- Как-нибудь, но только пренебречь!
- Он меня не любил! Он специально... нарочно все придумал... Он избавился от меня!..
Снова обмякла в руках у Григория Матвеевича. Он опустил ее на капот, руку на спину положил:
- Поплачьте. Поплачьте, это поможет... Поможет пренебречь... По-всякому жизнь поворачивается, Оленька, милая.
Какая жизнь, о чем он? Нет у нее больше никакой жизни, была - да вся вышла. Был Стас, были дети, а теперь у детей мама - Зинка, а у Стаса лучший друг - Колька Васин, который ее в тюрьму засадил.
- Он обещал: отдыхать поедем. В Грецию. Я так хотела. Я только и думала что про Грецию эту. Шила и про Грецию думала. Там море, тепло... А теперь? Ничего не осталось!
Григорий Матвеевич встряхнул ее, голос сорвался на фальцет:
- Нет-с, уважаемая! Ничего у нее не осталось! У вас дети остались! Что они должны делать?!
- У них... другая мать есть. Он сказал, что им с ней... хорошо. Лучше, чем с зэчкой...
- Он сказал!.. Это ваши дети! Какая Анна Каренина у нас завелась! Что? Вот так вот и отдадите своих детей новой мамаше? В распыл пустите? Пусть как хотят живут? Сколько им лет, вашим детям?!
- Мишке восемь, а Машке четыре.
- Младенцы! Они не виноваты, что у них отец подлец! Первосортнейший подлец! Хотите, чтобы они с подлецом жили?!
- Я ничего не хочу. Я жить не хочу.
- От хотенья вашего ничего не изменится, Оленька. Вам надо сильной быть. Твердой, как скала гранитная. Бороться надо, Оленька. За детей. Все остальное в данный момент - чепуха!
Как бороться? С кем? Она слабая. Она не умеет бороться!
- Придется научиться! Выхода нет. Трусость - подлейшее качество, а нам на сегодня подлости достаточно! Вполне-с... Поднимайтесь, поднимайтесь потихоньку, Оленька. Пойдемте!
Куда? Ей некуда идти. Нет больше дома, нет семьи, ее место - тут, рядом с трупом брошенной, никому больше не нужной машинки. Она сама - такая же, отслужившая свое рухлядь.
Но Григорий Матвеевич был другого мнения. Одной рукой он подхватил сумку, другой - взял Ольгу за локоть и засеменил к трамвайной остановке.