Семнадцать || Seventeen [drabbles]

Тишина. Она наступила в квартире внезапно, неожиданно, словно вдруг ударили обухом по голове и сунули в мешок, приглушая все внешние звуки.

Устал. Перегорел.

А ведь когда-то он казался Т/И неутомимым!

В нем и сейчас бурлила жизнь, била ключом, нуждаясь в высвобождении, да только другого выхода, кроме как биться в истерике, ей больше не было. И навряд ли когда-нибудь будет.

И в голову, как назло, лезут тяжелые мысли. Мрачные воспоминания о том беззаботном, счастливом времени, когда он, забывшись, танцевал. Танцевал, отдавшись безумию танца весь, без остатка.

А сейчас этот неутомимый мужчина сидел в гостиной, сломленный и потерянный. Потому что единственный смысл жизни вдруг исчез, разбив сердце, исколечив душу.

Он больше не мог танцевать.

Даже от мыслей об этом становилось тошно. Тошно до боли в желудке, до оскомины.

В той страшной аварии не было его вины. Вообще ничьей вины не было, и от этого становилось еще противнее, еще безысходней и больнее, потому что хотелось ненавидеть, жутко хотелось, а ненавидеть было... некого.

И Т/И тихо сидела на кухне, подавляя всхлипы, рвущиеся наружу. Она снова и снова смотрела, как Кёнсу медленно убивает себя, сгорая от ненависти к самому себе, как он вновь и вновь разносит их маленькую квартирку, где еще недавно теплилось их маленькое счастье.

Теперь здесь не было ничего. Ни счастья, ни радости. Они тихонько покинули двушку на окраине города еще тогда, когда на телефон девушки позвонили с незнакомого номера и сообщили, что ее молодой человек попал в аварию и теперь находится в реанимации.

Сколько трудностей они пережили за все эти месяцы, сколько истерик Т/И выслушала, игнорируя ноющую боль в груди! Но ничего не менялось. Кёнсу продолжал изматывать себя, изматывать ее... Она больше не надеялась на счастливую жизнь с ним.

Собравшись с мыслями, она встала, вытирая остатки усохших слез. Половицы в коридоре противно скрипели. Кёнсу давно обещался починить их, но теперь его обещания, как и клятвенные признания в любви, были для Т/И пережитком тяжелого общего прошлого. Время не стояло на месте, и она не намерена была останавливаться.

  - Я ухожу, - ее голос показался ей чужим.

Кёнсу поднял голову, глядя на нее пустым взглядом. Снова ему нет до нее дела. Снова она помешала ему заниматься самокопанием.

  - Ты ходила в магазин вчера, - нахмурившись, напомнил он. Вчерашний день навсегда выпал из его памяти после бутылки горькой, выпитой еще вечером позапрошлого дня.

  - Позавчера, Кёнсу, - отчаянно вздохнула девушка, пряча набежавшие слезы. - Это было позавчера, но ты не помнишь, потому что снова пил до потери пульса!

Он дернулся, задетый укором в ее словах.

  - Я пил, потому что мне было плохо! - в его глазах нет ни единой искорки любви, и от этого замирает сердце. - Ты не можешь упрекать меня в этом! Я! Я лишился всего! Я просто пытаюсь смириться с... этим!!

  - Ты пытаешься уже восемь месяцев, Кёнсу, восемь! И ты постоянно пьешь, постоянно дебоширишь... Тебе не надоело? Просто смирись, признайся, что ты давно уже привык к тому, что тебя все жалеют! Даже ты сам... Ты тоже жалеешь себя!

  - Даже если так, - он вцепился в ее руку, отчего Т/И негромко вскрикнула. - Даже если я себя жалею! Какое тебе до этого дело?!

  - Больше никакого, - она не знала, откуда у нее взялось мужество сказать эти слова, но, пока оно вновь не исчезло насовсем, поторопилась выдернуть руку из его крепкой хватки.

  - Что?..

  - Мне больше нет до тебя никакого дела, До Кёнсу, - не обращая внимания на боль в груди, продолжала говорить Т/И. - Больше нет.

  - Ты... бросаешь меня? - и его взгляд, нехороший, гневный. - Ты тоже?

  - Да, - смотреть на него невыносимо, и она бросается в комнату собирать свои вещи. В спортивную сумку падают скомканные блузки и платья, запихиваются книги, засовываются тапки.

  - Ты такая же. Такая же, как и все они, - ухмыляется Кёнсу, глядя, как она собирает свои пожитки, - как все эти ублюдки!

Рука, тянувшаяся к их совместной фотографии, замирает в воздухе всего на мгновение, а после меняет направление и сгребает в сумку скупые остатки косметики.

  - Ты... шлюха! - ядовитые слова вгрызаются в мозг, отпечатываясь на подкорке. - Продалась, да? Нашла богатого и красивого? Нашла того, у кого есть все, чего у меня нет? Конечно, тебе больше не нужен калека без будущего!..

  - Верно, - прерывает его яростный монолог. Пусть. Ему ведь нужно кого-то ненавидеть, но ненавидеть себя слишком мучительно для Кёнсу. Так пусть теперь он во всем винит... ее. - Я нашла другого, - ложь. - И у него, в отличие от тебя, есть будущее. Он не стоит на месте, не копается в своих воспоминаниях и чувствах, как в грязи! - думается, ложь во спасение. - Он лучше, чем ты! Лучше во всем!!

  - Сука!!! - звон пощечины еще гремит в ее ушах, когда она выбегает из квартиры. Щека саднит, из глаз льются слезы. Она выбегает на январский мороз без сапог, без пальто, но сейчас это неважно, потому что...

Он ударил ее. Впервые, впервые, он посмел ее ударить! Ударить женщину, девушку, любимую... А была ли она любима им? Теперь это неважно.

И она идет не спеша, последний раз оглядываясь на окна бывшей когда-то ее квартиры. Пострадавшую щеку еще сильнее саднит от набежавших слез. И к пяткам противно липнут мокрые от снега носки, а в спину бьет мерзлый ветер...

Пройдет много дней и месяцев, возможно, даже несколько лет, прежде чем она включит телевизор в очередной раз и, вместо привычных репортажей о политике и криминале, увидит эпизод о том, как один молодой и талантливый танцор, несмотря на трудности, смог вновь встать на ноги. И его улыбка, его счастливые глаза, глядящие на нее с экрана, вновь всколыхнут в ней с трудом запрятанные чувства. Только вернуться она не сможет. Потому что До Кёнсу теперь далеко...