Глава XXIV. Я стараюсь.
Я проснулся от того, что солнце наконец-то пробилось сквозь старые, выцветшие шторы Помни. Не серое, зимнее, а настоящее, майское, чуть золотистое, почти живое. В комнате было тепло. Не то чтобы жарко, но впервые за долгие месяцы не хотелось зарываться глубже под одеяло и притворяться, что ещё ночь.
Воздух был другой. Не тяжёлый, промёрзший, а лёгкий, с едва уловимым запахом мокрой земли, прошлогодней листвы и чего-то свежего, почти сладкого, будто город после долгой спячки наконец-то вздохнул полной грудью.
За окном уже не было того плотного, серого снежного покрывала, которое лежало всю зиму. Где-то далеко слышались птицы, громкие, наглые, будто радовались, что пережили эту бесконечную зиму. Солнце светило ярче, дни стали длиннее, и даже воздух казался чище, хотя город всё равно оставался серым. Панельки, трубы, мокрые крыши.
Я лежал неподвижно и смотрел на Помни. Она спала, свернувшись клубком, лицом ко мне. Её чёрные волосы разметались по подушке, одна прядь упала на щёку и слегка шевелилась от дыхания. Губы чуть приоткрыты, ресницы дрожат во сне. На плече едва заметный след от моих зубов, уже почти сошёл, но ещё виден.
Я смотрел на неё и думал.
«Блядь, как же сильно всё изменилось.»
Ещё зимой я просыпался с ощущением, что внутри меня пустая комната с выключенным светом. Теперь эта комната хоть и не ярко освещена, но в ней хотя бы есть окно. И в это окно светит солнце. Не всегда. Иногда снова становится пасмурно. Но оно есть.
Я осторожно провёл пальцем по её щеке, от виска к уголку губ. Кожа была тёплой, мягкой, чуть шершавой от того, что она вчера долго гуляла без крема. Помни пошевелилась, но не проснулась. Уткнулась носом мне в ладонь и тихо вздохнула во сне, так доверительно, что у меня внутри что-то сжалось.
«Как же я тебя люблю» подумал я. Не сказал. Просто подумал. И от этой мысли стало одновременно тепло и страшно.
Потому что за эти пол года я действительно изменился. Я уже не прятался так отчаянно за своей идеальной улыбкой и уёбищным «мне похуй». Я научился говорить «мне страшно». Научился не рвать рисунки, если линия вышла кривой. Научился звонить ей в три ночи и говорить «блядь, мне хуёво», вместо того чтобы молча курить на балконе. Я даже начал верить, что могу быть неидеальным и она всё равно останется.
Но иногда, особенно по утрам, когда солнце только-только пробивается сквозь шторы, я всё ещё чувствую, как где-то глубоко внутри шевелится старая знакомая пустота. Не кричит. Не орёт, как раньше. Просто тихо напоминает о себе: «я здесь. я никуда не делась. я подожду».
Я осторожно выбрался из-под одеяла, стараясь не разбудить её. Пол был уже не ледяной, как зимой, а просто прохладный. Прошёл на кухню. Открыл окно и в комнату сразу ворвался свежий майский воздух, пахнущий землёй, травой и далёким дымом от чьего-то костра.
Поставил чайник. Достал сигарету из пачки, но закуривать не стал, просто держал в пальцах, крутил, смотрел, как солнечный луч падает на стол и освещает крошки от вчерашнего печенья.
В голове крутились мысли.
Пол года. Всего шесть месяцев назад я сидел на полу в коридоре своей квартиры и плакал, потому что не понимал, почему мне так страшно, когда всё так хорошо. А теперь я просыпаюсь рядом с ней. Теперь я могу сказать «я тебя люблю» без алкоголя и без паники в груди. Теперь я рисую и не ненавижу себя за каждую кривую линию. Теперь я иногда говорю друзьям правду, а не «всё норм».
Но иногда, вот как сейчас, я всё равно чувствую этот тихий, холодный сквозняк внутри. Как будто где-то глубоко всё ещё сидит тот старый Джекс, который ждёт, когда всё рухнет.
Чайник щёлкнул. Я налил две кружки. Поставил на поднос печенье, которое она купила вчера.
Когда я вернулся в комнату, Помни уже проснулась. Сидела на кровати, завернувшись в одеяло до подбородка, волосы растрёпаны, глаза ещё сонные, но улыбка настоящая, тёплая, чуть ленивая.
— Доброе утро, Мартинс. — сказала она хрипловато, потягиваясь.
— Доброе, — ответил я и поставил кружку ей на тумбочку.
Она взяла кофе, сделала маленький глоток, поморщилась от горячего и улыбнулась мне поверх кружки так, что у меня внутри всё потеплело.
— Ты опять смотрел на меня, пока я спала?
— Может быть.
— Кринжовый.
— Знаю.
Я сел рядом. Она сразу прижалась ко мне плечом, уткнулась носом в мою шею. Мы пили кофе молча, слушая, как за окном чирикают птицы, как где-то далеко шумит город, просыпающийся после долгой, серой зимы. И в этот момент мне показалось, что всё действительно может быть хорошо. Не идеально. Не навсегда. Но хотя бы сейчас хорошо.
За окном светило солнце. В комнате пахло кофе и её кожей. А я думал, может, эта весна действительно будет другой?
***
Мы вышли из подъезда около половины девятого. Майское солнце уже грело по-настоящему, не обжигало, а именно грело, мягко, почти ласково, пробиваясь сквозь тонкие облака и отражаясь от мокрого асфальта. Снег почти полностью сошёл, остались только грязные остатки в тени домов и чёрные проталины на асфальте, сквозь которые уже пробивалась первая ярко-зелёная трава. Ветер был ещё прохладным, но уже не злым, он просто играл с волосами Помни, заставляя их выбиваться из хвоста и падать ей на лицо.
Мы шли, держась за руки. Не тайком, не украдкой, как зимой. Открыто. Уже почти три месяца, как все в школе знали. Тогда, в конце февраля, мы просто сказали друзьям, а через пару дней это уже знали почти все. Сначала был шум, шутки, вопросы. А потом всё стало... нормально. Как будто так и должно быть.
Помни сжимала мою ладонь чуть сильнее обычного. Её пальцы были тёплыми, несмотря на утреннюю прохладу.
— Сегодня после уроков Зубл хочет всех затащить в «Синий кит». — сказала она, глядя вперёд. — Говорит, у них новая кофемашина, и она обязана её опробовать на нас. Я уже боюсь, что она заставит нас пить латте до тех пор, пока у кого-то не начнётся тахикардия.
Я усмехнулся, чувствуя, как уголки губ поднимаются сами собой.
— Если Зубл говорит «опробовать», значит, мы будем пить кофе до тех пор, пока Рагата не начнёт читать нам лекцию о вреде кофеина и не заставит всех пить воду.
Помни тихо засмеялась тем своим смехом, от которого у меня внутри всегда что-то теплело.
— Я уже предупредила Рагату, чтобы она взяла с собой валокордин. На всякий случай. И Гэнгл сказала, что возьмёт ноутбук, чтобы работать, пока мы будем умирать от передозировки кофе.
Мы шли дальше по улице. Солнце светило ярче, чем вчера. На деревьях уже была листва, ярко-зелёная, почти кислотная на фоне серых домов. Где-то вдалеке лаяла собака, кто-то громко смеялся у остановки, а из открытого окна первого этажа доносилась музыка, старая, знакомая песня, которую я не мог вспомнить.
Я думал о том, как всё изменилось за эти пол года. Раньше я шёл в школу один, с сигаретой в зубах и пустотой внутри. Теперь я шёл рядом с ней. Держась за руку. И это уже не вызывало у меня паники. Почти.
Когда мы зашли во двор школы, наши уже были на месте.
Зубл, как всегда, была самой громкой и заметной. Она стояла, прислонившись спиной к стене, в своей чёрной ветровке, которую уже расстегнула, потому что ей было жарко. В зубах сигарета, в руке банка энергетика. Увидев нас, она широко ухмыльнулась и заорала на весь двор:
— О, смотрите-ка, кто пришёл! Голубки держатся за ручки! Пиздец, как мило. Я сейчас прям заплачу от умиления!
Рагата стояла рядом, скрестив руки на груди. Шарф уже сняла, волосы собраны в аккуратную косу. Она закатила глаза, но улыбалась той своей редкой, но очень тёплой улыбкой.
— Зубл, ты с утра уже на энергетиках? Успокойся, а то опять будешь орать на физике.
Зубл махнула рукой, не переставая улыбаться.
— Да ладно тебе, Рагата! Я просто радуюсь за наших влюблённых идиотов. Смотри, как они сияют. Прям как два солнышка в майском небе. Помни! Что ты с ним сделала?
Помни засмеялась тихо, но искренне.
— Ничего особенного. Просто иногда говорю ему правду.
Рагата посмотрела на меня внимательно, тем самым своим рентгеновским взглядом, от которого всегда хотелось либо отвернуться, либо рассказать всё.
— И как? Помогает? — спросила она спокойно.
Я пожал плечами. Но уже не так напряжённо, как зимой.
— Помогает. Иногда.
Гэнгл стояла чуть в стороне, как всегда немного в своём мире. В руках ноутбук в чехле с наклейками. Она подняла глаза, посмотрела на нас и кивнула коротко, но с лёгкой улыбкой.
— Доброе утро, — сказала она тихо. Потом добавила, почти шёпотом — Я вчера доработала тот алгоритм, который ты просил, Джекс. Можешь вечером посмотреть, если хочешь.
Я улыбнулся уже почти искренне.
— Спасибо, Гэнгл. Обязательно посмотрю.
Зубл подошла ближе, ткнула меня кулаком в плечо.
— Слушай, красавчик. Ты в последнее время стал как будто... мягче. Не то чтобы я жалуюсь, но раньше ты бы уже послал меня нахуй за «голубков». А сейчас стоишь и улыбаешься, как дурак. Что с тобой сделала эта девочка?
Помни улыбнулась и ответила вместо меня:
— Просто иногда напоминаю ему, что он не обязан быть идеальным.
Рагата кивнула, глядя на меня.
— Это заметно. Ты стал меньше врать. И меньше прятаться. Это хорошо.
Гэнгл тихо добавила, не поднимая глаз от телефона:
— Ты стал меньше молчать, когда тебе плохо. Это тоже хорошо.
Я стоял посреди этого разговора, держа Помни за руку, и чувствовал странное, почти незнакомое ощущение. Не пустоту. Не страх. А что-то тёплое и спокойное. Как будто я наконец-то оказался в правильном месте. С правильными людьми.
Солнце светило ярче. Весна действительно наступила.
Но где-то глубоко внутри, очень тихо, всё ещё шевелилась старая привычная тень. Я старался не слушать её. Пока получалось.
***
Мы вышли из школы после 3-го урока, когда это случилось.
Солнце светило ярко, отражаясь от мокрого асфальта, и воздух был наполнен запахом влажной земли, первой травы и едва уловимым ароматом цветущих кустов у забора. Я шёл, держа Помни за руку, и думал о том, как странно всё изменилось за эти месяцы.
— Джекс?
Голос раздался сбоку. До боли знакомый, мягкий, с той самой лёгкой хрипотцой, которую я когда-то знал наизусть. Я повернул голову.
Риббит.
Она стояла у стены школы, засунув руки в карманы своей зеленой оверсайз зипки. Высокая, худощавая, с коротко остриженными тёмными волосами, которые ветер слегка растрепал. На лице та же ленивая, чуть ироничная улыбка, которую я когда-то считал «родной». Глаза серо-зелёные, острые, как всегда. Она выглядела так, будто время для неё почти не прошло.
— Ого, — сказала она, отталкиваясь от стены. — Вот это встреча.
Я остановился. Помни тоже. Её пальцы чуть сильнее сжали мою ладонь. Она сразу почувствовала, как я напрягся.
— Привет. — ответил я. Голос вышел твердым. Слишком твердым.
Риббит перевела взгляд на Помни, медленно оглядела её с головы до ног, потом улыбнулась. Вежливо, но с той самой скрытой остротой, которую я так хорошо помнил.
— Помни, верно? — сказала она. — Слышала о тебе. Рада, что у Джекса наконец-то кто-то появился.
Слова были обычными. Но тон... Тон был тот же. Тот самый, от которого у меня когда-то внутри всё сжималось.
— Привет. — ответила Помни спокойно, но я почувствовал, как она чуть подобралась. Она уже понимала, что это не просто «старый знакомый».
Риббит сделала шаг ближе. Слишком близко. Посмотрела на меня.
— Давно не виделись, — сказала она тише. — Ты выглядишь... лучше. Серьёзно. Раньше ты был какой-то... потерянный. А теперь прям светишься.
Она улыбнулась. Но улыбка не дошла до глаз.
Я молчал. Внутри всё кипело, не ярость, а что-то более тяжёлое. Горькое. Как старая рана, которую потревожили.
— Как ты? — спросила она, наклонив голову. — Всё ещё рисуешь свои тайные картины? Или уже показываешь их кому-то?
Удар был точный. Она знала, куда бить. Знала, что я прятал рисование от всех. Знала, что когда-то я показывал их только ей. А потом она использовала это против меня.
Помни почувствовала, как моя рука напряглась. Она мягко, но уверенно встала чуть вперёд.
— Мы уже опаздываем, — сказала она ровно. — Приятно было познакомиться.
Риббит посмотрела на неё с лёгкой улыбкой, почти доброжелательной, но с едва заметным оттенком превосходства.
— Конечно. Не буду вас задерживать. Джекс, если вдруг захочешь поговорить... по старой памяти... ты знаешь, где меня найти.
Она повернулась и ушла. Не торопясь. Как будто ничего не произошло.
Мы остались стоять.
Помни повернулась ко мне. Взяла меня за обе руки. Посмотрела прямо в глаза.
— Кто это был? — спросила она тихо, но твёрдо.
Я глубоко вдохнул. Майский воздух был свежим, но мне казалось, что в нём до сих пор пахнет той старой зимней пустотой.
— Риббит, — сказал я.
— Что еще за Риббит?
— Она была... моей близкой подругой. Когда-то. Самой близкой. А потом... Скажем так, она ушла.
Помни слушала. Не перебивала. Не жалела. Просто слушала.
— Я после неё решил, что лучше никому не доверять, — продолжил я. — Никому.
Помни кивнула. Подняла руку и провела пальцами по моей щеке.
— Я не она. — сказала она спокойно. — И я не уйду.
Я закрыл глаза. Прижался лбом к её лбу.
— Я знаю, — прошептал я. — Но иногда... всё равно страшно.
Она обняла меня. Прямо посреди школьного двора. Крепко. Тепло.
— Я здесь, — сказала она. — И буду здесь. Даже если будет страшно.
Я обнял её в ответ.
***
Я не стала ждать вечера.
После последнего урока я написала Рагате и Зубл короткое сообщение:
«Нужно поговорить. Срочно. Можно к тебе, Зубл?»
Зубл ответила почти сразу:
«Приходи. Рагата уже здесь. Дверь открыта. Будем ждать».
Я шла к ней через весь микрорайон. Майский вечер был тёплым, но ещё не душным. Лёгкий ветерок трепал волосы, солнце уже клонилось к закату, окрашивая серые панельки в мягкий оранжевый цвет. Под ногами хрустела мелкая галька, смешанная с прошлогодними листьями, которые так и не успели сгнить под снегом. Я шла быстро, но мысли всё равно опережали меня.
Я не могла забыть лицо Джекса, когда Риббит подошла. Как он мгновенно напрягся. Как его пальцы в моей руке стали ледяными. Как он попытался улыбнуться, той самой старой, пустой улыбкой, которую я уже почти разучилась видеть. И как быстро он снова закрылся. Как будто кто-то нажал кнопку и вернул его на несколько месяцев назад.
Мне это очень не понравилось.
Зубл жила на третьем этаже старой пятиэтажки. Дверь была приоткрыта, как всегда. Я вошла без стука.
В комнате пахло сигаретами, свежесваренным кофе и дешёвыми фруктовыми духами Зубл, которые она покупала в переходе. На полу валялись пакеты из «Пятёрочки», на столе три кружки, открытая пачка чипсов и пепельница, полная окурков. Зубл сидела на подоконнике с сигаретой в зубах, в своей чёрной толстовке с капюшоном. Рагата в старом кресле, закинув ногу на ногу, с кружкой чая в руках. Обе сразу повернулись ко мне.
— О, пришла. — Зубл выпрямилась, выдыхая дым в сторону. — Что случилось? У тебя лицо такое, будто ты только что увидела привидение.
Рагата ничего не сказала. Просто посмотрела на меня тем самым своим долгим, пронизывающим взглядом, от которого всегда хочется либо рассказать всё сразу, либо молчать до конца жизни.
Я сняла куртку, бросила её на спинку стула и села на край кровати. Руки немного дрожали. Я сжала их в кулаки.
— Сегодня после третьего урока мы встретили одну девушку. — начала я. — Её зовут Риббит.
Я заметила, как глаза Зубл расширелись, а глаза Рагаты чуть прищурились.
— Джекс... очень странно отреагировал. Сразу стал закрытым. Напряжённым. Я спросила, кто это. Он сказал только, что она была его близкой подругой. И что она его предала. Больше ничего не рассказал. Но я видела... ему было очень больно.
Зубл резко выдохнула дым и выругалась сквозь зубы так зло, что я вздрогнула.
— Сука... Она вернулась? После всего, что сделала? Вот тварь.
Рагата поставила кружку на стол. Её лицо стало очень серьёзным. Не злым. Именно серьёзным. Как будто я только что сообщила что-то очень важное и опасное.
— Что она говорила? — спросила Рагата тихо, но твёрдо.
— Ничего особенного. Улыбалась. Сказала, что рада, что у Джекса кто-то появился. Но тон... Тон был такой, будто она знает что-то, чего мы не знаем. И ей это нравится.
Зубл встала с подоконника. Начала ходить по комнате, резко, нервно, как зверь в клетке.
— Вот тварь, — процедила она. — Вернулась, значит. После всего, что сделала. После того, как она...
Она замолчала. Резко. Посмотрела на Рагату.
Рагата покачала головой едва заметно, но строго.
— Не надо, Зубл, — сказала она спокойно. — Мы не будем рассказывать. Это история Джекса. Не наша.
Зубл сжала кулаки так, что костяшки побелели. Видно было, что ей очень хочется сказать больше. Гораздо больше. Но она сдержалась. Только выругалась тихо и зло, гася сигарету в кружке:
— Блядь... Я её тогда чуть не убила. Если бы не Рагата...
Рагата вздохнула. Подалась чуть вперёд, глядя на меня.
— Риббит — это его старая, очень глубокая рана, — сказала она серьёзно. — Она знала о нём всё. Всё самое больное. И в какой-то момент использовала это против него. Когда ему было особенно тяжело. Это... сильно его сломало. Надолго.
Зубл фыркнула, но уже тише.
— Она не просто предала. Она его уничтожила. По частям. И улыбалась при этом, сука.
Я молчала. Пыталась представить. Джекс сильный, дерзкий, красивый, тот, за кем все бегают, и вдруг кто-то смог его так сильно сломать.
— Он боится, что я тоже предам, — сказала я тихо. — Не говорит прямо. Но я вижу. Он снова начинает закрываться. Как осенью.
Рагата кивнула. Её голос стал ещё серьёзнее:
— Это его самый большой страх. Ближе всех — больнее всех. Поэтому он и прятался так долго. Поэтому и маска.
Зубл подошла ко мне, села рядом на кровать. Впервые за весь разговор без своей обычной бравады и громких шуток.
— Слушай, Помни. — сказала она уже серьёзно. — Ты сейчас единственная, кто может с этим работать. Мы пробовали. Не получилось. Он нас отталкивал. А тебя... тебя он пускает. Не отпускай его. Даже если будет тяжело. Даже если он начнёт снова прятаться. Ты его якорь сейчас.
Я кивнула. Медленно. Твёрдо.
— Не отпущу.
За окном уже начинало темнеть. Весенний вечер был тёплым, но я чувствовала, как внутри меня растёт холодная, тяжёлая решимость.
***
Я пришёл в галерею, когда солнце уже почти село за крыши серых домов.
Майский вечер был тёплым, но всё ещё с той лёгкой, прохладной дрожью, которая остаётся после долгой зимы как воспоминание о холоде, которое никак не хочет уходить. Снег давно сошёл, но земля всё ещё была сырой, тяжёлой, пропитанной влагой. Воздух пах мокрой землёй, первой робкой травой, старым асфальтом и почти ностальгическим запахом пробуждающегося города.
Я шёл медленно. Руки глубоко в карманах куртки. В одной почти пустая пачка сигарет, в другой зажигалка, которую Помни подарила мне месяц назад. Каждый шаг отдавался в груди тихим, тяжёлым стуком. Как будто я нёс внутри себя что-то очень хрупкое и очень тяжёлое одновременно.
Галерея встретила меня привычным полумраком и тишиной. Дверь скрипнула, как всегда — долго, жалобно, словно ругалась на свою старость. Внутри пахло старым деревом, масляными красками, пылью и сыростью. Запахом, который я уже давно считал своим, почти родным. Свет пробивался только через разбитые окна под потолком тонкими, пыльными лучами, в которых медленно кружились пылинки, словно крошечные осколки времени, которые никто никогда не соберёт.
Я поднялся по широкой лестнице. Прошёл в главный зал. Остановился.
Она была там. Как всегда.
Огромный портрет Помни на стене. Я нарисовал его пол года назад в одну из тех ночей, когда не мог заснуть, когда внутри всё кричало, а снаружи было тихо. Работал три ночи подряд, почти не ел, не отвечал на сообщения. Просто рисовал, как одержимый.
Она вышла почти живой. Чёрные волосы, тёмные глаза, лёгкая полуулыбка, которой она улыбается только мне. Я даже смог передать то, как она смотрит. Спокойно, но глубоко, будто видит меня насквозь. Будто знает все мои трещины, все мои шрамы, и всё равно остаётся.
Я стоял и смотрел на неё. Долго. Так долго, что сигарета в пальцах почти догорела, а пепел упал мне на кроссовок.
Пол года. Всего шесть месяцев назад я сидел на полу в коридоре своей квартиры и плакал, потому что не понимал, почему мне так страшно, когда всё так хорошо. А теперь я стою здесь и смотрю на её портрет, и внутри уже не та пустота, что была осенью. Теперь там что-то другое. Тёплое. Хрупкое. Но живое.
Я больше не ругаю себя за каждую кривую линию. Не рву рисунки, если рука дрогнула. Не говорю себе «ты бездарность, ты ничего не умеешь». Я просто рисую. И принимаю то, что выходит.
Помни приносит мне новые фотографии почти каждую неделю. Я рисую по ним. Иногда она сидит рядом и смотрит. Не говорит ничего. Просто смотрит. И в эти моменты я чувствую, что могу дышать. По-настоящему.
Но сегодня... Сегодня всё было по-другому.
Риббит.
Я закрыл глаза и снова увидел её лицо. Ту улыбку. Тот взгляд.
«Рада, что у тебя кто-то появился».
Блядь.
Я затянулся сигаретой так глубоко, что в горле запершило. Выдохнул дым медленно, глядя, как он поднимается вверх и растворяется в пыльных лучах света.
Почему она вернулась именно сейчас? Когда всё наконец начало налаживаться. Когда я начал верить, что могу быть нормальным. Когда я начал доверять.
Я подошёл ближе к портрету. Поднял руку. Провёл пальцами по краске там, где были её глаза. Краска уже высохла, но я всё равно чувствовал её. Холодную. Шершавую. Живую.
— Я стараюсь, — сказал я вслух. Тихо. Почти шёпотом. — Стараюсь не быть тем, кем был. Стараюсь не прятаться. Стараюсь верить... что ты не уйдёшь.
Слова повисли в воздухе. Эхо повторило их тихо, почти насмешливо.
Я сел на старый табурет напротив портрета. Докурил сигарету до фильтра. Затушил её о подошву кеда.
В голове крутились мысли. Риббит. Её улыбка. Её слова. То, как она когда-то знала всё. Про маму, про отца, про мои рисунки, про мои страхи. И как потом использовала это. Как нож в спину.
Я думал, что уже похоронил это. Оказалось нет. Оно просто лежало под снегом. А теперь весна пришла и всё начало оттаивать.
Я достал телефон. Открыл галерею. Нашёл последнюю фотографию Помни. Она смеётся, ветер треплет волосы, на фоне серого майского неба. Смотрел долго. Так долго, что глаза начало щипать.
— Я не хочу тебя потерять, — прошептал я. — Не хочу, чтобы ты увидела меня таким... каким я был тогда. Не хочу, чтобы ты ушла.
За окном уже совсем стемнело. Солнце село. В галерее стало ещё темнее. Только тонкие лучи света ещё пробивались сквозь трещины, последние, прощальные.
Я сидел и смотрел на портрет. На её глаза. На её улыбку. На то, как она смотрит на меня даже со стены.
И думал.
Я изменился. Я уже не тот. Но что, если этого всё равно будет недостаточно?
Что, если старые трещины всё ещё слишком глубокие?
Что, если однажды она посмотрит на меня так же, как когда-то смотрела Риббит с презрением и разочарованием?
Я достал ещё одну сигарету. Прикурил. Выдохнул дым в темноту.
Зима ушла. Но холод внутри остался. Пока остался.