Так ты вернёшь мне ту сигарету?

Балкон казался не местом, а отдельным миром.

Холодный воздух впивался в кожу, подхватывал волосы и сразу же развеивал табачный дым, не позволяя ему задержаться. Внизу редкие машины оставляли за собой короткие полоски света, а город гудел где-то далеко, как будто чужой, не имеющий ко мне никакого отношения.

Я стоял, облокотившись на перила, и чувствовал, как железо отдает ледяной стужей через ткань футболки. Хотелось спрятаться, исчезнуть, раствориться в этой темноте — и одновременно казалось, что я сам себя загнал сюда, как в клетку.

Рядом — Помни. Она держала сигарету между пальцами легко, будто это было продолжением её жеста, а не вредной привычкой. Дым плавно вырывался из её губ и исчезал в темноте. Она молчала, и это молчание было хуже любого вопроса. Потому что я знал.

Она ждёт.

Я затянулся слишком резко. Горло обожгло, лёгкие свело, и мне показалось, что я кашляну. Но сдержался. Пусть лучше ломает внутри — главное, снаружи не показать.

И всё равно слова прорвались.

— Знаешь... тебе не стоит быть рядом со мной.

Они прозвучали глухо, словно я сказал их не вслух, а в пустоту.

Помни повернулась ко мне. Её лицо было освещено мягким светом. Далёкие фонари своим светом выхватывали из темноты тонкие линии щёк, усталый, но всё равно живой блеск в глазах. Взгляд был внимательный, спокойный — слишком спокойный. Словно она уже знала, что я скажу дальше.

— Почему? — спросила она. И в её голосе не было ни капли укора. Только интерес.

Я сжал зубы так сильно, что они заскрипели. Я не хотел этого разговора. Совсем. Но одновременно внутри было чувство, что если я сейчас не скажу, то всё так и останется гнить во мне.

— Потому что я всё ломаю. — выдохнул я, не глядя на неё. — Я не умею нормально. Люди рядом со мной всегда либо уходят, либо... либо жалеют, что знали меня.

Слова были грубые, тяжёлые, но это было честно. Настолько честно, что даже самому от этого стало мерзко.

Она сделала затяжку, выдохнула дым и тихо произнесла:
— А может, ты просто решил за них?

Я резко повернул голову. Но встретив её взгляд, понял: она не издевалась, не подшучивала. Она говорила серьёзно. И это было хуже всего.

Я хотел оборвать разговор. Сказать что-то резкое, оттолкнуть её. Я даже почти начал:
— Я не хочу, чтобы ты...

Но замолчал. Слова застряли.

— Чтобы я что? — она чуть склонила голову, словно ловила каждое движение моего лица.

Я достал новую сигарету, хотя первая ещё дымилась в пепельнице на перилах. Лёгкие уже ныли, но мне нужен был этот дым, чтобы хоть чем-то занять руки.

— Чтобы ты разочаровалась, — выдавил я наконец.

Помни кивнула медленно, словно примеряла это слово к себе. Ни обиды, ни удивления — будто она и так этого ждала.

Она шагнула ближе, почти незаметно. Теперь между нами было всего ничего — пара сантиметров холодного воздуха, который вдруг стал плотным и тяжёлым, как будто его можно было потрогать руками.

— А если не разочаруюсь? — спросила она тихо, так что её слова будто проскользнули прямо под кожу.

Я замер. Всё внутри сжалось. Сердце колотилось так, что я боялся, она услышит.

Я хотел отвести глаза, но не смог.

— Тогда... — выдохнул я и отвернулся в темноту. — Тогда ты будешь первой.

Я думал, что разговор закончится. Что Помни, как и все, оставит меня в покое, если я буду молчать и делать вид, что её вопросы — пустяк. Но она не уходила. Она стояла рядом, всё так же опершись локтями о холодные перила, и тишина между нами становилась такой плотной, будто её можно было разрезать ножом.

Город внизу жил своей жизнью. Редкие машины тянулись по проспекту, где-то лаяла собака, а вдалеке хлопнула дверь подъезда. Но на нашем балконе было странно замкнутое пространство. Как будто мы оба застряли в этом крошечном прямоугольнике бетона, отрезанном от всего мира.

— Ты всегда так думаешь о себе? — вдруг сказала Помни.

Я вздрогнул, хотя её голос прозвучал тихо. Словно она боялась нарушить что-то хрупкое.

— Что значит «так»? — ответил я почти раздражённо, будто она спросила что-то глупое. Но раздражение — это всего лишь щит. На самом деле я просто не понял, что именно она имела в виду.

— Ну... будто ты сам себе вынес приговор. — она задумчиво выпустила дым, и он растаял в холодном воздухе. — Словно ты уверен, чем бы ни занялся, всё обернётся плохо. И что люди вокруг это тоже увидят.

Я сжал зубы. Она попала слишком точно.

— А разве не так? — буркнул я. — Сколько раз я это видел...

— Видел? — она повернула ко мне голову. В её глазах было что-то странное. Не жалость, нет, а именно любопытство, будто она рассматривала не мои слова, а то, что за ними скрыто. — Или просто решил, что всё именно так?

Я хотел отмахнуться. Хотел сказать, что она ничего не понимает, что это всего лишь красивые разговоры. Но язык словно прилип к нёбу. Я слишком хорошо понимал, о чём она говорит.

— Я не «решил». Это факт, — наконец сказал я. Голос мой прозвучал хрипло.

Она чуть усмехнулась — не зло, а мягко, почти печально.
— Факт — это когда снег идёт. Или когда сахар сладкий. А то, что ты сейчас сказал, — это не факт, Джекс. Это вывод. И вывод ты сделал сам.

Я отвернулся к улице. Мне стало холодно, но я не двинулся. Казалось, если сдвинусь хоть на сантиметр — что-то рухнет.

— А может, ты просто не пробовал иначе? — добавила она после долгой паузы.

Внутри что-то кольнуло. Я скривился.
— Знаешь, сколько раз я... — начал я, но остановился. Потому что закончить было нечем. Я и правда не пробовал. Ни разу.

— Вот именно, — сказала она тихо, словно услышала мою незакончённую фразу.

Я смял окурок об перила, пальцы дрогнули — и я даже не понял, обжёгся ли, или это просто от злости. Сердце билось неровно, будто я бежал куда-то.

— И что? — спросил я резко, чтобы не дать себе сорваться. — Думаешь, всё так просто?

Она слегка наклонилась ко мне.
— Нет. Я думаю, что всё гораздо сложнее. Но ты даже не пытаешься разобраться.

Я хотел рассмеяться. Громко, резко, чтобы разогнать этот туман. Но в горле стоял ком.

— Так безопаснее. — выдохнул я.

— Для кого? — её голос стал тише, но именно это сделало его сильнее. — Для тебя? Или для тех, кого ты отталкиваешь?

Я нахмурился, крепче вжал руки в карманы.
— Ты не понимаешь... — начал я, но голос дрогнул. Я ненавидел, когда так происходило.

— Тогда объясни, — перебила она. — Я ведь не убегаю. Я здесь.

Я резко вдохнул, словно воздуха не хватало.
Слова застревали. Сердце гулко билось где-то в ушах.

Её глаза блестели в свете фонаря. Она смотрела не отрываясь, и это было хуже, чем если бы закричала.

Я не привык к тому, что кто-то вот так ждал от меня ответа. Без давления, без обвинений. Просто ждал.

И это было невыносимо.

Я поймал себя на мысли, что слишком долго молчу. Секунды тянулись, как густая патока, и каждая из них звучала громче, чем любое слово, которое я мог бы сказать. Даже редкий шум проезжающей снизу машины казался далеким, будто город нарочно приглушил свои звуки, чтобы дать место этой тишине.

А я стоял, будто прибитый к бетонному полу балкона, и не знал — уйти в себя глубже или наконец открыть рот.

Помни не торопила. Она стояла чуть сбоку, опершись локтем на перила, и просто смотрела куда-то вниз, на огни улицы. Я видел, как ветер трепал её волосы, как лёгкий холод пробегал по её плечам, и злился — на неё, на себя, на то, что она умудрялась сохранять спокойствие, пока у меня внутри всё крошилось.

— Зачем тебе это? — сорвалось наконец с моих губ. Голос хрипел, будто я не говорил годами. — Зачем тебе копаться во мне? В чужих трещинах? Тебе же проще делать вид, что их нет.

Она медленно повернула голову.

— А может, мне как раз не нравится делать вид? — сказала она тихо, но с какой-то смешинкой. — Может, мне интересно, что будет, если не оставить тебя в покое?

Я выдавил нервный смешок. Даже не смех — скорее резкий звук, вырвавшийся, чтобы прикрыть дрожь в голосе.

— Тогда ты узнаешь, что я пустое место. Ничего интересного. Сплошное разочарование.

— Ты уверен? — её губы дрогнули, но не в насмешке, а как будто она проверяла мою реакцию.

Я хотел тут же уверенно кивнуть, но голова сама будто застыла. Внутри кольнуло — неприятно, как от удара током.

— Да, — выдавил я после паузы. — Я знаю себя лучше других.

— Правда? — она чуть склонила голову, наблюдая за мной. — А если это только та часть тебя, которую ты сам выбрал? Самая удобная для тебя. Где ты — тот, кто всегда виноват и никогда ничего не может.

Её слова упали на меня, как камни. Я невольно вцепился в холодные железные перила, и металл больно впился в ладони.

Хотелось ответить колко, резко, защититься привычной бронёй. Сказать, что она ничего не понимает. Что ей легко рассуждать. Что у неё, в отличие от меня, всё складывается.

— Ты не понимаешь... — прошептал я, и сам удивился, насколько пусто это прозвучало. — У меня не выйдет. Никогда.

Она сделала паузу. Потом медленно отвела взгляд, посмотрела на ряды тусклых окон и огоньки фар внизу. А когда снова повернулась ко мне, в её глазах уже не было той лёгкой улыбки. Там была серьёзность, будто она решилась поставить меня к стенке.

— Кто тебе это сказал? — произнесла она негромко.

Я моргнул. Вопрос застал врасплох, и на секунду я даже не понял смысла.
— Что?

— Кто сказал, что у тебя «никогда не выйдет»? — повторила она отчётливо, глядя прямо мне в глаза.

Я попытался что-то вымолвить, но в голове метались только обрывки чужих фраз, смех за спиной, взгляд учительницы, раздражённое лицо матери, чей-то усталый вздох. Всё перемешалось. Но ни одно из этих воспоминаний нельзя было назвать чётким.

Я вдруг понял: я не могу назвать конкретное имя. Ни одного.

Словно это был не один человек, а я сам, годами повторяющий себе одну и ту же фразу.

И от этого стало ещё хуже.

Я отвернулся, будто город внизу мог дать мне ответ. Вечерний ветер ударил по лицу, резанул прохладой, но не остудил — наоборот, внутри стало ещё горячее, до боли.

— Тебе легко говорить, — сказал я глухо. — У тебя всё... выходит.

Она не отступила. Даже не повысила голос.
— Ты правда думаешь, что у меня всё легко? — спросила она и чуть нахмурилась, словно проверяла, верю ли я в это по-настоящему.

Я понимал, что вру — и себе, и ей. Но легче было спрятаться за этим оправданием, чем признать очевидное.

Она вздохнула, волосы снова упали ей на лицо, скрыв взгляд.
— Ты даже не пытаешься увидеть меня такой, какая я есть, — произнесла она тихо, с обидой, но без злости. — Зато очень усердно выстраиваешь картину, в которой ты всегда проигравший.

Её слова ударили сильнее любого упрёка. Я почувствовал, как внутри поднимается пустая волна — желание оборвать разговор, уйти, захлопнуть дверь. Но ноги будто вросли в бетон.

***

Тишина на балконе будто сгущалась вокруг нас. Вечерний воздух был густым и холодным, пах чем-то металлическим, сигаретный дым растворялся в нём тяжёлыми клубами. Вдалеке изредка слышался звук машин — резкий, чужой, будто от другого мира, который к нам уже не имел отношения.

Я смотрел вниз, на тёмный двор, и цеплялся за перила так, что побелели пальцы. Я не хотел говорить. Не хотел впускать её в то, что внутри. Но она стояла рядом — молча, спокойно, будто ждала, что я сорвусь первым.

— Ты ведь понимаешь, что я не смогу, — выдохнул я наконец, даже не глядя на неё.

— Что именно? — её голос прозвучал мягко, но слишком внимательно.

— Всё. — сказал я коротко и горько. — Что бы ни было. Я всегда облажаюсь.

Я ждал насмешки или раздражения. Но она только молчала, глядя на меня. Молчание оказалось хуже любого упрёка.

— Ты серьёзно думаешь, что единственное, что у тебя получается, — это ломать? — наконец произнесла она.

Я усмехнулся, хрипло и сухо.
— Разве это не правда?

— Это удобно, — сказала она тихо. — Спрятаться за этим. Если всё заранее обречено — то и стараться не надо.

Её слова будто разрезали воздух. Я резко втянул дым, надеясь заглушить этот неприятный холод под рёбрами.

— Ты не понимаешь, — повторил я, и голос мой дрогнул. — Мне проще сказать себе: «ты уже проиграл». Проще, чем верить хоть во что-то.

— Проще кому? — спросила она после короткой паузы. — Тебе? Или тем, кто тебя уже давно списал со счетов?

Я вздрогнул. Она попала точно в точку, о которой я сам не хотел думать. Сколько лет я жил с этой мыслью — что все вокруг давно перестали ждать от меня чего-то большего, и я сам в это поверил.

— Это неважно, — буркнул я, но голос был слишком слабым.

— Важно, — возразила она спокойно, глядя прямо в меня. — Потому что если ты сам ставишь на себе крест, ты делаешь за них их работу.

Я замолчал. На секунду мне показалось, что мне нечем дышать. Я хотел возмутиться, выкрикнуть: «ты ничего обо мне не знаешь», но слова не шли. Потому что в глубине души я понимал — она права.

— Ты хоть раз пытался поверить, что можешь быть другим? — спросила она вдруг. — Хоть раз, по-настоящему? Быть не тем Джексом, который постоянно смеётся, а тем, кто принимает свои ошибки?

Я хотел сказать «да». Хотел вспомнить хоть один момент, когда я верил в себя. Но перед глазами встаёт только обратное — бесконечные провалы, попытки отмахнуться от всего и всех, привычка убегать, пока не стало хуже.

— Я... не умею, — выдохнул я, почти шепотом.

Она наклонила голову, её волосы чуть качнулись от ветра.
— Может, ты просто никогда не пробовал?

Эти слова ударили неожиданно. Я даже повернулся к ней, вглядываясь в лицо, чтобы убедиться, что она сказала это серьёзно.

И мне вдруг стало страшно. Потому что, возможно, она снова была права.

Я отвернулся, вцепился в перила сильнее, словно только они держали меня от того, чтобы рухнуть вниз. Ветер бил по лицу, пробирался под футболку, и это жгучее ощущение было единственным, что отвлекало от мыслей.

— Ты не понимаешь. — сказал я глухо. — У меня нет... ничего. Ни сил, ни причин.

Она сделала шаг ближе.
— Значит, нужно их найти. — ответила она спокойно. — Если не пробовать, ты никогда этого не узнаешь.

Мы замолчали. Я чувствовал, что каждая её фраза будто вытаскивает наружу те куски меня, которые я годами прятал глубже и глубже. И от этого хотелось сбежать. Но ноги не двигались.

— Почему ты говоришь, что ты ни на что не способен, если постоянно возвращаешься туда?

— Куда?

— В галерею.

Я в груди что-то кольнуло. О чём она? Я посмотрел на неё с недоумением. Причем тут галерея?

— Почему ты уверен, что все рушится вокруг, если каждый раз всё равно идёшь туда рисовать? — слегка повернула ко мне голову.

Сердце дрогнуло — коротко и зло.
— Это просто стены и пыль. — проворчал я. — Там тихо. Никто не мешает.

— Никто не видит, — поправила она мягко. — И всё-таки ты меня однажды туда пустил. Хотя мог прогнать, как тогда, когда мы впервые поссорились.

Я скривился. Вкус дыма стал горче. Перед глазами вспыхнуло: я срываюсь на крик, её шаг назад, тишина, которая режет.

— Ошибка, — сказал я. — Я вообще не должен был никого туда приводить.

— Если это была ошибка, — она чуть наклонилась к перилам, глядя вниз, — почему именно там ты впервые мне открылся? Не в школе. Там. Среди твоих рисунков.

Я хотел отмахнуться — привычно, резко. Но слова застряли. Ветер вцепился в футболку, холод стал слишком явным.

— Я не... — начал я и оборвал. — Слушай, ты правда не понимаешь? Я лучше заранее всех оттолкну. Так меньше шансов, что меня разобьют.

— Тебя разбивает то, что на тебя смотрят, — сказала она спокойно. — Не люди. Взгляд. Тот самый, который ты ненавидишь.

Я сжал фильтр до скрипа.
— Рисунки ничего не значат. Просто привычка.

— Тогда зачем закрываешь дверь изнутри? — спросила она так, будто удивлялась искренне. — Зачем возвращаешься туда снова и снова? Зачем прячешься именно среди холстов? Почему ты взорвался на меня в первый раз — потому что я тебя «хотела подставить»?

Я молчал. В груди похрустывало стекло. Я вспомнил её испуганный взгляд, моё «отъебись от меня», и то, как потом мы сидели на полу и дышали в одну тишину.

— Я не смогу, — сказал я глухо. — Я всё ломаю. Так было всегда.

— А картины кто пишет? — она повернулась ко мне полностью. В её глазах не было жалости — только аккуратное внимание. — Если ты всё ломаешь, почему там, в галерее, ты собираешь? Линии, тени, свет. Себя.

Я фыркнул, пытаясь вернуть язвительность.
— Красиво звучит. Но это ничего не значит.

— Может и не значит. — пожала она плечом. — Может, должно просто доказывать, что ты всё равно удерживаешь что-то хрупкое. Хоть час. Хоть вечер.

Ветер шевельнул её волосы, и на секунду они коснулись моей руки. Я отдёрнул пальцы — не от неё, от себя.

— Я думаю, что ты ни разу не дал себе быть собой, чем на вдох. А в галерее у тебя получалось — на весь вечер. Даже когда ты злился на меня. Особенно тогда.

Третья сигарета догорела до фильтра; я затушил её о перила и почувствовал, как дрожат пальцы. Она смотрела не давя, но и не отпуская.

— Я не прошу показывать всем, — продолжила она тише. — Я прошу не прятать от себя. Ты уже впустил меня туда однажды. И выжил.

Я отмахнулся — жест резкий, пустой.
— Я... не знаю, что со мной.

— А хочешь знать? — спросила она. — Не вообще. Сейчас.

Я вдохнул холод — резкий, больной — и наконец поднял глаза. В этом взгляде не было приговора. Только дверной проём, чуть приоткрытый с того самого вечера в пыльной галерее.

***

Мы вышли на пустую улицу. Ночной город был тихим, почти безжизненным, как будто весь мир замер в ожидании чего-то, что никогда не наступит. Только редкие огни фонарей пробивали темноту, отражаясь в лужах после недавнего дождя, и едва слышный шум машин напоминал, что жизнь всё же продолжается. Холодный ветер пробирался насквозь, заставляя меня посмотреть на дрожащую Помни в своих тонкой кофте и джинсах.

— Подожди, — сказал я, снимая куртку с плеч и накидывая её на неё, — держи.

— Опять? Нет, я... — попыталась вернуть её, но я лишь тихо улыбнулся, удивляясь самому себе. В груди появилась странная лёгкость, смешанная с тревогой: «Почему я вообще это сделал? И почему мне это важно?»

— Оставь себе. — сказал я ровно, хотя в голосе слышалась лёгкая дрожь. Это было странно. Меня захлестнуло желание защитить её от всего — даже от ветра.

Она на мгновение замерла, словно удивлённая этим жестом, её глаза на секунду засияли в свете фонаря. Затем она сжала куртку вокруг себя, и её пальцы, спрятанные в рукавах, дрожали чуть меньше. Мы шли молча, но каждое её движение, каждый взгляд, который она бросала на меня, казался пыткой и одновременно радостью — пытался пробиться сквозь мою броню, ту, что я строил годами.

Дворы были пусты, тёмные и немного зловещие. Слабый свет из окон редких квартир отражался в лужах на асфальте, создавая странные искры на мокром бетоне. Ветер, пробиваясь сквозь узкие улицы и пустые арки, шептал, будто пытаясь донести свои тайные истории. Я заметил, как её пальцы сжались сильнее, словно пытаясь удержаться от холода, и в груди защемило снова. Сердце билось быстрее, и каждый шаг отдавался эхом внутри, напоминая обо всём, что я обычно прятал. Тайные картины в заброшенной галерее, холсты, на которых я выливала свои мысли и эмоции, оставаясь абсолютно один.

— Джекс... — сказала она тихо, чуть наклонив голову, словно боясь нарушить хрупкую тишину — Я рада, что мы поговорили.

Я кивнул, но не смог встретиться с её глазами. Это было сложнее, чем я ожидал. Каждый шаг отдавался в сердце, будто напоминая, что доверие — редкость, а близость — ещё более редкая роскошь. Я думал о галерее, где мы впервые поссорились и помирились, о том, как скрывался там от всех, рисуя то, что не мог показать миру. И вот теперь кто-то идёт рядом, а я хочу быть собой, но не могу полностью раскрыться.

Мы подошли к её подъезду. Свет в окнах был мягким, желтоватым, почти домашним, приглашающим в тепло и безопасность. Она остановилась и посмотрела на меня с той тихой настороженностью, которая всегда была в её взгляде, когда она доверяла, но ещё не полностью отпускала.

— Спасибо, Джекс... — её улыбка была тихой, почти нежной, словно она боялась, что это может исчезнуть в любой момент — Спасибо... что предложил... провести.

Я замялся, не зная, что сказать. Словно часть меня хотела ответить привычным сарказмом, но другая часть — та, что долго скрывалась даже от себя, — заставила меня молчать. Молча, я ощущал, как дыхание ускоряется, и тепло, которое обычно держалось глубоко внутри, медленно поднималось к горлу.

— До завтра. — сказал я, чуть заикаясь. Слова прозвучали почти чужими, но это было лучше, чем молчание, которое могло бы растянуться в вечность.

— До завтра. — ответила она, шагнув в подъезд, но перед тем как дверь закрылась, бросила ещё один взгляд на меня — полный доверия, немного удивления и тихой надежды.

Я остался стоять на улице, смотря, как дверь за ней медленно закрывается, и чувствовал странное, почти болезненное тепло в груди. Маленькая часть меня, которая всегда пряталась, вдруг осознала: доверие возможно. И что это доверие, пусть и крошечное, может изменить всё.

Я стоял ещё минуту, обнимая себя руками, пытаясь удержать это ощущение. Ветер продолжал пробираться сквозь улицы, но уже не казался таким холодным. Ночь была тёмной и пустой, но внутри меня загорелся тихий свет — маленький, осторожный, но очень живой.