Глава X. Балкон
Я вышел из подъезда, плотно захлопнув за собой дверь. Металлический щелчок замка отозвался в груди глухим ударом — как будто я закрыл за собой не только квартиру, но и возможность отступить назад. Сырой воздух двора ударил в лицо, заставив вдохнуть глубже, и я сразу же засунул руки в карманы куртки, будто это могло спрятать дрожь, которая шла не от холода, а изнутри.
Двор был всё тот же. Облупленные стены панелек, грязный асфальт, потрескавшиеся плиты, торчащие корни деревьев. Лужи, оставшиеся после вчерашнего дождя. В одном окне на первом этаже горел телевизор — мужской голос что-то громко комментировал, и на секунду мне показалось, будто весь двор слышит его, кроме меня. Я чувствовал себя чужим даже здесь, где прошёл не одну сотню раз.
Я двинулся вперёд. Шаги гулко отдавались в голове, как удары секундной стрелки. Каждый метр дороги казался шагом в сторону неизведанного. Это смешно. Встреча с человеком, и ничего больше. Но именно это «ничего» почему-то весило целый мир.
Я шёл быстрее обычного, будто пытаясь убежать от собственных мыслей. Машины проезжали мимо с брызгами из-под колёс, и каждый раз, когда холодные капли долетали до штанов, я вздрагивал, словно от внезапного прикосновения. У ларька возле остановки две женщины громко спорили о чём-то бытовом, их голоса резали воздух. Я смотрел на них и завидовал — как просто можно жить, не думая ни о чём, кроме цен на картошку или новых сапог.
Мои мысли снова возвращались к ней. К Помни. Я пытался отогнать их шуткой, но они возвращались, упорные, как муха в жаркий день.
«Да что тут такого? — думал я. — Просто встреча. Подумаешь. Встретились, попили кофе, разошлись». Но сердце билось так, будто я шёл на смертный приговор.
Я поймал своё отражение в тёмной витрине заброшенного магазина. Чужое лицо смотрело на меня: губы сжаты в тонкую линию, плечи напряжены, взгляд тяжёлый. Совсем не тот парень, который обычно шутит до боли в животе. Я скривился, пытаясь изобразить привычную ухмылку, но получилось жалко — будто маска, надетая на сломанный манекен.
— Отлично выглядишь. — пробормотал я сам себе и сразу же фыркнул, будто от собственной глупости.
На перекрёстке я остановился, чтобы подождать зелёный. Машины проносились мимо, и в их гуле было что-то утешающее. Шум прятал мои мысли, растворял их, как сахар в горячем чае. В такие моменты я чувствовал себя частью города — маленьким винтиком в огромном механизме, и это немного успокаивало.
Когда загорелся зелёный, я перешёл дорогу и заметил у тротуара старика с собакой. Собака — рыжая, с обвисшими ушами — тянула поводок вперёд, обнюхивала всё подряд. Старик ругался ворчливо, но в его голосе слышалась привычная теплота. Я задержал взгляд на них чуть дольше, чем следовало. Эта простая сцена — человек и собака, их маленькая повседневная связь — вдруг показалась мне чем-то слишком настоящим. Слишком... неподдельным. А у меня ведь всё наоборот: маски, шутки, отговорки.
Я вздохнул и пошёл дальше.
Чем ближе я подходил к месту встречи, тем сильнее внутри поднималось чувство, что я делаю что-то неправильное. Как будто нарушаю какой-то внутренний договор с самим собой — не открываться, не показывать, что мне может быть важно. Я всегда прятался за словами, всегда смеялся, всё превращал в шутку. Но сейчас шутки застревали где-то в горле, и приходилось вытаскивать их силой, как пробку из бутылки.
Я представил, как увижу её у фонтана. Представил её улыбку — лёгкую, тёплую, будто невесомую. Представил, как она скажет что-нибудь простое, а у меня от этого снова закружится голова. И я поймал себя на том, что улыбаюсь. Настоящей, не кривой улыбкой. Но тут же оборвал её, словно сам себе запретил.
«Не надо. Не начинай».
Мимо прошла пара подростков. Девушка что-то оживлённо рассказывала, размахивая руками, а парень слушал и кивал, почти не перебивая. Их смех звенел в воздухе, лёгкий, свободный. Я проводил их взглядом и почувствовал, как внутри кольнуло — зависть или тоска, я не разобрал.
Я ускорил шаг. В груди колотилось сердце, в голове шумело. Я пытался собраться, повторяя про себя:
«Ты просто идёшь. Просто встреча. Просто разговор. Ничего особенного».
Но чем ближе я был, тем отчётливее понимал: это не просто встреча. Для меня — нет.
Она ждала меня у фонтана. Я заметил её издалека — ещё когда только вышел на площадь, среди шумной толпы, которая будто жила своей отдельной жизнью. Дети носились по дороге парка, обгоняя друг друга, какие-то подростки с колонкой слушали музыку, смешивающуюся с плеском воды и звоном чьего-то смеха. А она просто стояла.
Помни облокотилась локтями на холодный каменный бортик, крутила в руках пластиковую бутылку с водой и задумчиво смотрела на фонтан. Вечернее солнце било прямо сверху, и её волосы сияли золотыми прядями, будто на них лёг слабый отблеск огня. Я замер, не решаясь подойти.
Странно, обычно я сразу бросаюсь вперёд, шучу с порога, делаю вид, что всё под контролем. Но сейчас будто что-то застряло в горле. В груди скапливался воздух, и я не мог нормально вдохнуть. В голове появилась предательская мысль: «Развернись. Уходи. Пока не поздно».
Но ноги не послушались. Я двинулся к ней — сначала медленно, потом чуть быстрее, будто боялся, что опоздаю не только на встречу, а вообще во всё, что может случиться дальше.
— Йо. — сказал я, стараясь звучать легко и беззаботно, и изобразил улыбку. — Опоздал на целых три секунды. Прости. Больше так не буду.
Она повернула голову. Её взгляд был обычным, почти ленивым, но именно это меня и выбило из равновесия. Будто эти глаза сразу видели больше, чем я хотел показать.
— Три секунды? — Она склонила голову и усмехнулась. — Ладно, прощаю. Но смотри, в другой раз — минута, и всё, дружба закончена.
Я фыркнул, изобразив ужас.
— Вот это ставки. Значит, мне придётся завести будильник, чтобы приходить ровно на ноль секунд раньше. Может, даже закажу военный будильник с сиреной.
Она засмеялась. Смех у неё был лёгкий, почти звенящий. И от этого звука меня снова накрыло тем странным ощущением, что я нахожусь на опасной территории. Слишком светло. Слишком близко. Слишком... живо.
Мы пошли рядом. Я прятал руки в карманы, чуть сутулился — сам не замечал этого, пока не обратил внимание, что она идёт прямо, легко, будто для неё всё это естественно. Ветер пробегал по площади, поднимал с земли какие-то бумажки, толкал волосы ей в лицо.
— Ты чего такой? — вдруг сказала она. Голос был лёгкий, даже с шутливой ноткой, но взгляд — внимательный.
— А какой я? — Я сделал удивлённое лицо. — Я всегда такой. Прекрасный.
— Прекрасный — может быть, — протянула она, прищурившись. — Но какой-то... странный.
Я вскинул брови, словно не понимал.
— Странный? Это моя стандартная комплектация.
Она хмыкнула, но не отвела взгляда.
— Джекс, я серьёзно. Ты нервничаешь или что?
В груди всё сжалось. На секунду захотелось сказать правду. Да, я нервничаю, потому что не понимаю, что вообще происходит, и почему именно рядом с тобой я чувствую себя так, словно всё вокруг одновременно рушится и собирается заново. Но язык выбрал другое.
— Нервничаю? Я? Ну да, конечно. Просто боялся, что по дороге сюда забуду как дышать. Слава богу, всё обошлось. Вот, смотри. Вдох... — я преувеличенно шумно втянул воздух. — Выдох. Видишь? Всё работает.
Я ещё и грудь выставил, демонстрируя «дыхание» настолько нелепо, что прохожий мужик, идущий мимо, даже покосился на меня, будто я какой-то ненормальный.
Помни засмеялась. Настоящий, чистый смех, от которого у меня мурашки пробежали по рукам.
— Ты идиот, — сказала она, но без злости. В её голосе было что-то почти тёплое.
— Ну хоть идиот, но живой, — пожал я плечами. — Это уже неплохой результат.
Она качнула головой, улыбка осталась. И я понял. Всё, что я сейчас делаю — это маска. Шутки, кривляния, слова — всё это прикрытие того хаоса, который гудел у меня внутри.
Мы прошли мимо киоска с мороженым. Запах сладкой вафли ударил в нос, и я автоматически ткнул пальцем.
— Вот, сейчас самое время. Мороженое в сентябре — лучший способ проверить, кто из нас переживёт зиму.
Она остановилась, посмотрела на меня и прищурилась.
— Ты серьёзно?
— Абсолютно. Это научный эксперимент.
— Хм, ладно, — улыбнулась она. — Но берём одно на двоих. Если я замёрзну — это будет твоя вина.
— Согласен. Готов взять на себя такую ответственность, — сказал я и сунул деньги продавцу. Но в голове всё ещё шумела мысль.
«Она заметила. Она видит, что со мной что-то не так».
И от этого становилось ещё страшнее.
Мы вышли из парка и пошли вдоль подъездов. Вечер незаметно захватил город. Сначала всё окутала какая-то мягкая полутень — свет ещё был, но уже не солнечный, а будто откуда-то сбоку, косой и тусклый. Потом начали вспыхивать фонари. Один — прямо у выхода с парка, другой — возле качелей. Их жёлтые пятна ложились на асфальт неровными островками, и шаги наши то пропадали в темноте, то выныривали обратно, как в каком-то рваном ритме.
Мы сели на скамейку. Я пытался шутить, что-то рассказывал про школу, про наших одноклассников, про знакомого, который недавно упал с велика, и теперь хромал, а все делали вид, что сочувствуют, хотя на самом деле ржали. Помни смеялась — но как-то рассеянно. Смотрела больше не на меня, а в темноту, туда, где деревья скрипели под ветром.
И тут я заметил, что она сидит сжато. Колени прижаты друг к другу, руки скрещены, плечи подняты так высоко, будто она прячется в них. Подбородок утонул в тонкой горловине кофты. Она не произносила ни слова, но её поза говорила всё.
Чёрт.
Я уставился на её руки. Пальцы дрожали. Сначала — еле заметно, будто ветер слегка тряс их. Но чем дольше я смотрел, тем яснее становилось.
Она мёрзнет.
На ней только джинсы, тонкая кофта и кеды. И всё. Ни шарфа, ни куртки, даже нормальной толстовки нет. Ветер пробирал сквозь ткань, цеплялся за неё липкими пальцами. Я почти почувствовал это дрожание на своей коже.
И в груди что-то кольнуло. Очень чётко, неожиданно. Будто внутри меня шевельнулось то, что я годами держал под замком.
«Не начинай, Джекс», — приказал я себе. — «Тебе это не надо. Это же ты — ты всегда отталкиваешь, а не тянешься. Держи дистанцию. Так безопаснее».
Но рука уже сама тянулась к молнии на моей куртке. Слишком быстро, словно я боялся, что если дам себе подумать ещё секунду — передумаю.
Я сорвал куртку с плеч и резко накинул её на неё. Почти грубо. Так, будто это не забота, а приказ.
Она вздрогнула, вскинула голову.
— Джекс... ты чего?
Я отвернулся, пожал плечами.
— Замёрзла же.
Старался сказать так, будто мне вообще плевать. Сухо, равнодушно.
— Но ты же... — Она замялась. Смотрела на меня снизу вверх. Её глаза... чёрт. В них было слишком много всего сразу. Удивление, мягкость, и это внимание — такое прямое, что мне хотелось исчезнуть. — Замёрзнешь.
— Да ладно, — фыркнул я. — У меня кожа, как у носорога. Ничего не будет.
Я сказал это нарочито легко, будто в шутку. Но сам себе удивился. Я никогда такого не делал. Никогда никому не отдавал своё, тем более куртку. Забота — это не моё. Моё — оттолкнуть, обозваться, спрятаться за сарказмом.
А тут... куртка на ней. И я смотрю, как рукава немного длиннее её рук, как она прячет ладони в них, как ворот слишком велик и закрывает ей полшеи. И это почему-то так цепляет, что я сам себе становлюсь чужим.
И сразу внутри становится холоднее. Не от ветра, а от того, что я будто оголился. Как будто снял не куртку, а броню.
Мы молчали. Ветер гонял листья по асфальту, где-то хлопнула дверь подъезда. С запахом холодного воздуха тянуло ещё и чем-то бытовым: котлеты, жареный лук, стиральный порошок. Двор жил своей жизнью, а мы сидели — чужие в этом фоне.
Я не выдержал тишины.
— Знаешь... — начал я. — Пойдём ко мне.
Она моргнула.
— Что?
— Ко мне домой. — выдавил я. И сразу же захотел взять слова обратно. Звучало так, будто я приглашаю её не «отогреться», а... ну ты понял. — Просто мой дом рядом. Там теплее. А то простудишься нахер.
Она смотрела на меня слишком долго. Секунда, две, три. Будто проверяла: серьёзен я или опять прикалываюсь. Внутри меня всё сжалось. Я почти сказал какую-нибудь дебильную шутку, чтобы разрядить напряжение. Но вовремя прикусил язык.
— Ладно, — тихо сказала она. — Пойдём.
И сердце гулко ударило в рёбра.
Мы шли через двор. Моя «хрущёвка» маячила впереди, такая же, как сотни других: серые стены, облупившаяся штукатурка, вечно темные окна на первом этаже, обклеенные слоями старых газет. Ступеньки к подъезду — сколотые, неровные, с лужами в ямках. Я всегда ненавидел этот дом, считал его позором, местом, которое лучше никому не показывать.
Но сейчас — странно — я почти об этом не думал.
Я только слышал её шаги рядом. Слышал, как ткань моей куртки чуть шуршит, когда она обнимает себя за плечи. Видел боковым зрением, как она идёт в ней, и куртка кажется на ней огромной, но правильной. И у меня было чувство, будто весь двор смотрит именно на это.
Квартира встретила нас тишиной, которая сразу же показалась слишком громкой. Каждый шаг отдавался скрипом старых досок. Я привычным движением щёлкнул выключателем в коридоре, и тусклая лампочка под потолком разлила жёлтый, мягкий, но нелепый свет. Облезлые обои на стенах казались ещё более выцветшими, трещины на потолке — глубже, а пятна влаги — зловещими. Эта квартира давно не была уютной, но сейчас, когда рядом была она, она казалась особенно несовершенной, почти болезненно несовершенной.
Запах... Смешанный, знакомый и чужой одновременно. Пыль, слегка прогорклый табак, отголоски еды, которую я ел пару дней назад, старый металл — всё это слилось в одно, и я почувствовал стыд за то, что кто-то мог бы на это смотреть. Но она не смотрела. Она снимала куртку с лёгкой усмешкой, которая сразу убрала напряжение, но лишь на долю секунды.
— Милое гнёздышко, — сказала она, тихо, пытаясь улыбнуться. Словно хотела снять напряжение, но глаза её были слишком внимательны. — Сразу видно, что хозяин следит за чистотой.
— Ага... — буркнул я, пряча глаза, и в голове промелькнула мысль.
«Почему я так краснею? Это что, нормально?» — и ответ был очевиден — нет, не нормально, никогда так не краснел перед девушкой.
— Пятизвёздочный отель, только тараканов нет. Хотя... — Я сделал вид, что заглянул под коврик, — Кажется, убежали в отпуск.
Она слегка усмехнулась, снимая обувь. Это движение казалось естественным, но почему-то заставляло меня следить за каждым её жестом. Как она аккуратно поставила кроссовки рядом с моими, сношенными и облезлыми, — словно хотела оставить часть себя здесь, среди этих стен, в моей квартире.
Я прошёл на кухню. Плита старая, эмаль облупилась, чайник коптил снизу. Обычно я не заботился о таких вещах: вода из-под крана, дешёвый молотый кофе, иногда — с молоком, иногда без. Но сейчас захотелось сделать всё «как положено». Может, это из-за того, что она рядом, может, просто впервые за долгое время почувствовал, что могу быть «нормальным» для кого-то.
—Чай мли кофе? — спросил я, пытаясь, чтобы голос звучал непринуждённо, хотя в груди было странное напряжение.
— Кофе с молоком. Две сахара, если есть. — тихо ответила она, проходя за мной и оглядываясь вокруг. Её глаза задержались на старых полках, на пустых банках, на облупившейся плитке, но она не сказала ни слова.
Я достал две кружки — разные, конечно. Одну с облупившимся рисунком кота, другую белую с ттрещинойна ручке. Обычно я пил из одной и тойже кружки по несколько недель, но теперь что-то заставило меня заботиться о деталях, о внешнем виде, о «правильности».
Когда вода зашумела в чайнике, я украдкой посмотрел на неё. Она стояла у окна, спиной ко мне, глядя в стекло, отражение лица мягко освещалось лампой. В этот момент я увидел, что внутри меня что-то поменялось — раньше я никогда не замечал таких деталей, но сейчас каждое её движение казалось важным.
— Где твоя мама? — спросила она вдруг, не оборачиваясь.
Я замер. Чайник зашипел громче, и это было как сигнал, что пора действовать.
— Уехала, — быстро сказал я. — На пару дней.
— Ага... — только и сказала она, но я почувствовал её взгляд, хотя она и не смотрела на меня напрямую. Она явно не поверила, но копать не стала.
Я заварил кофе, поставил перед ней кружку.
— Осторожно, горячо.
Она обхватила кружку руками, будто грелась, и я заметил, как её пальцы сжимают керамику и почти незаметно дрожат. В этот момент что-то внутри меня сжалось, непонятное чувство заботы и тревоги одновременно.
— Пойдём на балкон? — предложил я. — Тут душно.
Мы вышли. Балкон не был застеклён. На старом столике лежала пачка сигарет и зажигалка. Я взял одну, протянул ей.
—Будешь? — спросил я, словно проверяя, могу ли быть рядом с ней в привычной манере.
— Давай. — ответила она, принимая сигарету.
Мы закурили. Первый дым смешался с вечерним воздухом, и мне стало как-то странно спокойно, хотя холод бил в пальцы и щёки.
Она сидела на низкой табуретке, ноги поджала, рука с кружкой, обхватив её почти целиком. Я на стуле, руки на коленях, курю и молчу, но молчание это было громким. Оно говорило больше, чем слова.
— Так... — начала она, переводя взгляд с сигареты на меня. — Что тебя гложит?
— Ты о чем?
— Хватит отнекиваться. Ты изменился. Очень. Раньше ты меня ненавидел, сторонился меня, а потом... — она опустила глаза на кружку с кофе, будто боясь произнести те слова, которые застряли у нее в горле. — После нашей последней встречи... Ну.. в галереи, помнишь?
Я кивнул.
— Ты стал вести себя со мной... По другому, чтоли?
— Знаешь... — продолжил я, глядя на мерцающие огни двора внизу. Слова вырвались сами. — Я вообще не понимаю, что со мной происходит.
Она повернулась ко мне, молча.
Я затянулся сигаретой, выпустил дым и продолжил:
— Обычно мне на всех насрать. Я не парюсь. Не думаю. А сейчас... — я замолчал, слова будто застряли в горле. — А сейчас всё внутри кувыркается, будто кто-то включил другой режим. И мне это... не нравится. Совсем.
Она смотрела, просто смотрела, без осуждения, без жалости, и это делало мне хуже. Я впервые не хотел убегать. Хотел, чтобы этот момент длился вечно, но одновременно боялся, что он закончится слишком быстро.
Ветер рвал волосы, сигаретный дым закручивался между нами, а я вдруг почувствовал, что впервые в жизни хочу быть рядом с кем-то не потому что удобно, а потому что страшно потерять.
Я сидел напротив Помни, ощущая, как воздух на улице с каждым вдохом становился всё холоднее. Ветер был жестким, как бы пытался встряхнуть нас, заставить тронуться с места, но мы всё равно сидели. Она держала сигарету между пальцами, и дым медленно поднимался в сумеречное небо, оставляя за собой тонкие струйки, которые исчезали, словно их никогда и не было.
Я не мог сказать, сколько времени мы уже молчали. Казалось, что весь мир за пределами балкона просто замер, остался где-то далеко. Но внутри меня всё бурлило. Мысли кружились, сталкиваясь друг с другом, в голове был настоящий хаос. Я не знал, как вести себя с ней, не знал, что делать с этими эмоциями, которые я не мог заставить исчезнуть.
Помни не спешила говорить. Она просто смотрела на меня, как-то внимательно, как если бы она ждала, пока я сам начну. Она всегда была такой — не давила, не заставляла, просто ждала. И вдруг её взгляд, такой глубокий, такой ясный, как будто она видела меня насквозь, просто пронзил меня.
Наконец она заговорила, её голос был тёплым и спокойным, в нём не было ни осуждения, ни упрёков, только какое-то странное понимание, которое я не мог понять.
— Ты... хочешь знать, что я думаю? — спросила она, выдыхая дым в сторону, и как будто сама не уверенная, нужно ли мне это говорить. Её глаза не отводились от меня, а её слова, казалось, несли в себе какой-то особенный смысл, что-то большее, чем просто вопросы.
Я почувствовал, как во мне что-то дернулось. Я давно не позволял себе быть таким открытым. Я привык скрываться за шутками, за сарказмом, за стеной, которую возводил вокруг себя. И сейчас, с каждым её взглядом, эта стена становилась всё тоньше.
— Ну... да. Честно говоря, мне интересно, что ты думаешь. — ответил я, и сам удивился, как легко мне это удалось сказать.
Она слегка улыбнулась, но её улыбка была не такой, как обычно, не игривой или весёлой. Она была почти грустной, что-то в её глазах будто говорило, что она знала, что мне не легко это принять. И тогда я почувствовал, как холодный ветер снова прокачал меня, но в этот раз это было не потому, что я не мог дождаться ответа. Это было как если бы сам воздух пытался пробиться в мою закрытую душу.
Помни сделала паузу, её взгляд стал мягче, как будто она подбирала слова, чтобы не ранить меня.
— Я думаю, что ты слишком боишься. Ты слишком боишься быть настоящим. — её слова были тихими, но острыми, как если бы она пыталась вырвать из меня ту самую боль, которую я скрывал. — Ты прячешься за смехом, за шутками. Ты строишь стены, но внутри ты такой же, как все мы, хочешь быть услышанным, хочешь, чтобы тебя поняли. Но ты боишься, что если откроешься, если покажешь, кто ты есть на самом деле, то все уйдут. Что все будут разочарованы. Ты боишься, что никто не останется рядом.
Я замер. Я пытался понять её слова, но они были настолько правдивыми, что меня словно парализовало. Я не мог даже сказать, что именно в этих словах ранило меня. Может быть, всё сразу. Все мои страхи, все мои сомнения, все те моменты, когда я пытался отгородиться, потому что верил, что привязанность — это боль.
Она продолжала смотреть на меня, её глаза не отворачивались, и мне стало неудобно. Я чувствовал себя так, как будто её взгляд проникает в самую суть, обнажая меня перед ней, и я не мог ничего скрыть.
— Ты... ты меня видишь, правда, видишь? — я произнёс эти слова почти шёпотом, и сам удивился тому, насколько они звучат искренне.
Помни не ответила сразу, она просто вздохнула, и что-то в её взгляде стало мягче, менее напряжённым. Она как-то по-новому восприняла моё состояние, как будто теперь я не был для неё просто загадкой или объектом для шуток, а кем-то реальным. Человеком, с которым можно поговорить по-настоящему.
— Да, Джекс, я тебя вижу, — ответила она, и в её голосе была такая тихая сила, что мне захотелось закричать от облегчения. — Я вижу, как ты пытаешься скрыться, как ты пытаешься не быть самим собой, потому что боишься боли. Но я тебе скажу, если ты продолжишь так, ты будешь один, как и всегда. Ты сам оттолкнёшь всех, даже если они тебе дороги.
Это было как удар. Я попытался сказать что-то в ответ, но слова застряли. Я понимал, что она права. Я знал это, но не знал, как жить с этой правдой.
Мы молчали. Только ветер шумел в проводах и листьях, а в воздухе оставался вкус сигаретного дыма.
— Ты знаешь, что ты не один, да? — её голос был мягким, почти невесомым, но в нём был такой взгляд, что я не мог не ответить.
— Да, я... я знаю, — сказал я, хотя не был уверен, что это правда. Но что-то внутри меня действительно почувствовало, что она права. Что я не должен быть один. Что это не нормально прятаться от людей, которых ты хочешь в своей жизни. Даже если это страшно.
Она слегка улыбнулась и пододвинула табурет ближе, как будто её слова сами собой создавали пространство, в котором я мог быть собой. И вот теперь, в этом моменте, я понял, что мне не нужно бояться.
Может быть, я ещё не готов открыться полностью, но теперь я знал: если я хоть раз сделаю шаг к этому, всё может быть по-другому. И она будет рядом.
Мы сидели молча, ощущая, как воздух на балконе медленно и спокойно охлаждает нас. И всё-таки мне не хотелось уходить, не хотелось, чтобы этот момент заканчивался.
— Ты знаешь, что ты в порядке? — сказала она, и её слова звучали как обещание.
Я кивнул, пытаясь найти в себе силы для следующего шага.