20
Конечно, вот объединённый и продолженный текст.
---
Атмосфера в столовой была густой, как смола. Тишину нарушал лишь звон хрусталя и приглушённое бульканье Сплентермена. Эмили сидела, уставившись в тарелку с едой, которую почти не притрагивалась. Она была похожа на изящную восковую фигуру — прекрасную, но безжизненную.
Кабадатх, не выдержав, громко откашлялся. «Чёрт возьми! — пророкотал он, швырнув салфетку на стол. — В этой комнате стало тише, чем в склепе! Деточка, ты что, решила стать призраком при жизни? От тебя исходит холод, способный заморозить лаву в моих жилах!»
Эмили медленно подняла на него глаза. «Всё в порядке, дедушка. Я просто устала».
«Устала? — фыркнул Офендермен. — Ты «устала» уже третью неделю. Даже тени в коридорах шепчутся о твоём «утомлении». Это начинает походить на эпидемию».
Эмили сделала глоток воды. «Просто... нужно время, чтобы всё осмыслить. Всё, что произошло».
«Осмыслить? — мягко, но настойчиво вступил Трендермен. — Мы уничтожили твоего похитителя, Эмили. Мы восстановили справедливость. Какая мысль требует столь длительного и безрадостного осмысления?»
Её взгляд метнулся к Слендермену и тут же отскочил. «Я... благодарна. Я уже говорила. Но некоторые вещи... некоторые раны не заживают от одной лишь мести».
«Раны? — Офендермен наклонился через стол. — Или, может, сомнения?»
«Какие сомнения?» — попыталась она парировать, но голос дрогнул.
«Не играй с нами, девочка, — Кабадатх ударил кулаком по столу, но в его голосе сквозило беспокойство. — Мы не слепцы! Ты отдаляешься. Ты смотришь на нас, как на чужаков! После всего!»
Эмили отодвинула стул. «Пожалуйста, дедушка... я не хочу об этом говорить».
Но встать ей не дали. Слендермен, до этого момента хранивший молчание, наконец, заговорил. Его мысленный голос прозвучал пронизывающе ясно. «Эмили. Хватит. Ты не просто «устала». Ты страдаешь. Прямой вопрос: что за яд отравляет твои мысли? Что заставляет тебя винить себя?»
Вопрос повис в воздухе, острый и безжалостный. Эмили стояла, опустив голову, чувствуя на себе тяжёлые взгляды. Она сжалась в себе, её плечи поднялись, словно защищаясь от удара.
Кабадатх, видя это, сдавленно пробормотал: «Ну вот, довели девочку...»
И этот тихий, полный беспомощности упрёк стал последней каплей. Стена дала трещину.
Она не подняла головы. Её голос был едва слышным шёпотом. «...Потому что это я во всём виновата... Если бы я была сильнее... умнее... настоящей... меня бы не украли. Меня бы не смогли обмануть. И вас... вас не пришлось бы...» её голос сорвался, «...не пришлось бы чинить эти ошибки. Вы тратите силы на то, чтобы исправлять последствия моего существования. Я — слабость вашего рода. Я — трещина, в которую пробиваются такие, как Орлок. И я знаю... я вижу, что вы это понимаете».
Она замолчала, исчерпав себя, готовая к их молчаливому согласию.
Повисло тяжёлое, шокированное молчание. Первым его нарушил Кабадатх. Он грузно поднялся, его массивная фигура заслонила свет.
«Глупости! — его рёв был оглушительным, но в нём не было гнева, лишь яростное отрицание. — Какая слабость?! Какая трещина?! Ты — наша КРОВЬ! Украденная, но НАША! Орлок не потому что ты «слабая» напал, а потому что ты СИЛЬНАЯ! Потому что ты — будущее этого рода, и он это знал! Он боялся тебя, вот что!»
Офендермен негромко усмехнулся, и в его усмешке впервые не было яда. «Позволь мне прояснить, племянница. Если бы ты была слабостью, мы бы тебя просто стёрли с лица земли, как надоедливого москита. Мы не «исправляем ошибки». Мы мстим. Это совсем другое. И куда более приятное».
Трендермен поправил очки. «С логической точки зрения, твои умозаключения содержат фатальную ошибку. Ты смешала причину и следствие. Вина лежит исключительно на том, кто совершил преступление, а не на его жертве. Ты была ребёнком. Единственная твоя «вина» в том, что ты родилась достаточно значимой, чтобы стать мишенью. А это, прошу заметить, комплимент».
И тогда заговорил Слендермен. Он медленно поднялся и сделал шаг к ней. Его мысленный голос, обычно такой бесстрастный, был тихим и... надтреснутым.
«Дочь моя... Ты смотришь в прошлое и видишь только потери. Мы смотрим на тебя и видим... чудо. То, что было украдено, вернулось. То, что мы считали мёртвым, живо. Ты не слабость. Ты... вторая chance. Для всех нас. И мы не позволим тебе взвалить на себя вину, которая принадлежит другим».
Он протянул к ней одно из своих щупалец — не острое, как клинок, а мягкое, как шёлковая лента. Это был жест, которого он не делал с тех пор, как она была маленькой.
Эмили смотрела на него, на их лица, и стена внутри дрогнула. Чёрная слеза скатилась по её щеке, затем другая. Это были не слезы отчаяния, а слезы освобождения. Она медленно, дрожащей рукой, коснулась протянутого щупальца.
«Но... я так вас подвела... тогда...»
«Тогда, — мысленный голос Слендермена был твёрдым, — мы все совершили ошибки. И мы все будем искупать их. Вместе».
Впервые за долгие недели в углах её губ дрогнуло нечто, отдалённо напоминающее улыбку. Это был крошечный, хрупкий росток надежды, пробивающийся сквозь мрак её вины. Дорога к исцелению была долгой, но первый, самый трудный шаг — признание — был наконец сделан. Не в одиночку, а рука об руку с семьёй, которая, несмотря на всю свою странность, оказалась сильнее её самых страшных кошмаров.