Боинг Боинг

Небо − что за болезнь, и за что его любят
Не всегда и не все объяснить мне могли,
Но тоскуют о нём самолёты как люди,
Если стало сильней притяженье Земли.

В. Захаров

      За годы в небе Арсений забывает несколько вещей − о том, что такое грусть и как быстро может лететь время; руль автомобиля он может по привычке потянуть на себя, как штурвал; время, время, время; там, в небе, все совсем иначе, и минуты начинают исчисляться узлами скорости и количеством огней, вычерчивающих взлетно-посадочную полосу. В одних городах она рыжая, как московские фонари, а в других голубая, как стекло бутылки бомбейского джина.

      – Разнарядка пришла, – Антон заходит в гостиную как раз в тот момент, когда Арсений логинится в системе сверить расписание. У них уже сформирован экипаж на Тиват, и Арс по привычке лезет посмотреть прогноз погоды, потому что там может ожидать совершенно любое веселье, и не хотелось бы облажаться. Как говорит надежная авиа-мудрость, лучше перебздеть, чем обосраться. – Диспетчерская пишет, что после Тивата я прохожу освидетельствование и выхожу в общую систему.

      Арсений поднимает голову от ноутбука и подвисает – время летит катастрофически; он не успел понять, когда они налетали эти необходимые почти две сотни часов, ведь только вчера (разве нет?) они с Антоном впервые пересеклись в брифинг-рум и слетали в Тель-Авив. А сейчас Антон падает рядом в кресло, отбирает у него кофе (сученыш, и не пьет ведь, лишь бы кружку облобызать) и смотрит полувопросительно – мол, и что скажешь, кэптэн? А что Арсений скажет – ничего, потому что слабо верится, что уже после Тивата ему снова придется вспоминать, что такое летать с другими вторыми пилотами.

      – С ума сойти, – Арс проводит ладонью по лицу и немного вымученно улыбается. – Даже не понял, как это произошло. Если так продолжится, у тебя не возьмет много времени, чтобы налетать на КВС.

      − Узкофюзеляжника, может, да, − серьезно отвечает Антон. – Я буду метить хотя бы на 737-ой. Как думаешь?

      − Я бы тебе и «Джамбо» доверил.

      У Арсения не может быть вопросов с доверием к Антону, когда он уже доверил ему себя – самый, знаете, капризный и сложный Боинг; после такого штурвал огромного двухпалубного «Джамбо» уже не кажется чем-то запредельным, и поэтому Арс может только усмехнуться, наблюдая, как Антон пытается сдуть пенку с поверхности кофе в его кружке. Антон не пьет кофе, но обожает непрямые поцелуи.

      Времени с того момента, как Арсений впервые вместо метро довез Антона до своего дома, проходит вроде и немного (если измерять в полетах, то рейсов пять или шесть), но Арс с удивлением оглядывается вокруг и понимает, что не видеть Антона где-то поблизости ему крайне непривычно. Он всегда по правую руку в кабине пилотов, по правую руку в брифинг-рум, по правую руку в машине, если они едут из аэропорта – и часто по правую (или левую, как пойдет) руку в постели, когда он засыпает дома перед очередным рейсом.

      Руслан приходит к Арсению в последний раз, устанавливается плотная пелена радиомолчания, и Арс выдыхает; Антон тогда выходит вслед за ним в коридор, но Руса уже нет, а пиджак висит на вешалке, осторожно закрепленный на петельку. Это, кажется, устраивает всех, и Арсений знает, что Руслан вряд ли теперь придет и уже точно ему не напишет – нет реакции на буквы, все дела, это же так важно.

      Руслан ему больше не звонит и не пишет.

      На следующий день у Арсения день совещание, и он сидит в окружении других КВС – и обернувшись, несколько мгновений не может понять, почему справа от него сидит не Антон, а кто-то другой. Позов, мгновенно заметив заминку, только чуть качает головой – непонятно, осуждает или просто дает понять, что он как всегда все видит – а Руслан, сидящий на другом конце стола, вдруг встает и просит у начальника разрешения покинуть аудиторию. Арс хмурится, но ему это уже не так важно: система говорит, что послезавтра у них полет на Тиват.

      Тиват сложный бывает, если там опускаются низкие облака; не менее надежные авиа-мудрости говорят, что в грозу в Тивате делать нечего.

      Следующим утром Антон будит Арсения тем, что роняет с полки фигурку 777-го Боинга и вместо извинений целует Арса, навалившись на него всем телом; Арс пытается из-под него выползти и просит проверить, не треснуло ли у модельки крыло («оно и так было лопнутое, криворучка»), на что Антон качает головой и проверяет уведомления на телефоне.

      Этим утром Антон говорит:

      − Разнарядка пришла. Диспетчерская пишет, что после Тивата я прохожу освидетельствование и выхожу в общую систему.

      Арсений только думает, что ведь все  так и должно было произойти, это так же неизбежно, как то, что Земля вертится, существуют морские приливы и отливы, и птицы улетают зимовать на юг. И Нильс вместе с ними.

      Так и они должны будут слетать свой последний – вообще-то в авиации так говорить не любят – рейс; ну, не последний, конечно, ведь и рандом бывает благосклонен. Но тоже на юг.

***

      − Ты думал когда-нибудь, почему люди сознательно причиняют друг другу боль?

      − Блядь, я просто пришел узнать про противовирусное, а ты уже лезешь с какой-то хуйней.

      Выграновский прикольно гундит, потому что у него нос, по ощущениям, заложен по самый мозг, а он еще противно свербит и сопливится; в целом, это все очень обидно и никак не способствует имиджу дерзкого андеграундного рэпера, и Бебур смотрит на него почти с сочувствием – но не с тем, с которым доктор смотрит на заболевшего ребенка, а как психиатр смотрит на залезшего на люстру пациента стационара.

      Эд вообще сочувствию Андрея никогда не верит, потому что тот как доктор далеко не Айболит, а Франкенштейн, и вообще Выграновский знает, что Бебур точно сдал бы Анну Франк нацистам. Больше об Анне Франк Выграновский не знает ничего.

      − Просто иногда дружески напоминаю, что жизнь состоит не только из панчей про сосиски, − Бебуришвили поправляет свои новомодные очки в форме шестиугольника, и у Выграновского нет на это иного слова, кроме как «пидор». – Так ты ответишь на мой вопрос? Думал или нет?

      − А с чего вообще базар такой?

      Впрочем, спрашивает Эд скорее из вредности, чтобы побесить Андрея – он не такой тупой, как Бебур привык думать (или привык показывать вид, что так думает) и почти сразу просекает, что речь опять пойдет про Арсения, потому что с определенного момента слова «Арсений» и «боль» стали в их диалогах почти синонимами. Еще «Арсений» и «жопаболь», «пиздаболь» (почти как «пиздабол», тупой калом бур) и «сознательная рефлексия в принятии жизненных решений».

      − Опять гандон этот вылез?

      − Давай просто отвлечемся, − настаивает Андрей и садится на край стола, поправляя полы белого халата; он уже неделю не был на дежурстве в аэропорте и будет там только завтра, как раз в то время, когда Арсений с Антоном полетят в Тиват. Надо признать, Бебур тоже скучает – по суетливости предвкушения, которая всегда наполняет комнаты для брифинга. – Почему люди сознательно причиняют друг другу боль? Противовирусное пить раз в шесть часов после еды.

      Выграновский достает бумажный платок и вытирает покрасневший нос, недовольно хохлясь и рассматривая плакаты на врачебном кабинете. Они все опять учат жизни, и это раздражает невероятно. В смысле, курение убивает? В смысле, раз в полгода сдавать анализ на ВИЧ? Эд вообще не любит, когда его учат жизни.

      − Я хуй знает, − пожав плечами. – Потому что люди долбоебы. В смысле, прям не мудаки, а долбоебы, это мудаки-рецидивисты, ты помнишь. От обиды, может, когда накакали мышке в норку, от ревности, от беспомощности. А че, если забуду выпить?

      − Тогда, может, откинешься нам на радость, − пожимает Андрей плечами и поправляет спадающие с запястья часы. – То есть ты поддерживаешь теорию о том, что люди делают другим людям больно, когда оказываются не в состоянии справиться с чем-то? Выдержать что-то, ну ты понял. Слабость делает людей злодеями.

      − Еб твою мать, Дрон, че ты мне затираешь, но да, я никогда не был против этой теории, мы уже говорили об этом, − Выграновский недовольно бухтит и выглядывает над воротом толстовки. В носу свербит, чешется, и Андрей как врач ничем не помогает. – Но я тебе снова повторю, что философское мышление не оправдывает этого гандона. Лучше сразу скажи, что Арсений опять связался с Белым, и я просто отпиздячу вас всех, потому что заебали.

      Бебур отмахивается и спрыгивает со стола, копается в комоде и бросает Эду упаковку с одноразовыми антибактериальными масками, жестом показывая, чтобы надел и перестал чихать вокруг – весь его вид как бы показывает, что нет, Арсений не настолько идиот, чтобы вестись на все это, а он, Бебуришвили, не настолько идиот, чтобы его в этом поддерживать.

      − Ты такой заботливый, − Эд надевает маску.

      − Просто не хочу, чтобы бы на меня дышал.

      Кто бы сомневался.

      − Мне просто всегда было интересно, − Бебур отворачивается к окну и смотрит куда-то, и непонятно, что ему там может быть интересно; парковка у клиники, курилка и кейтеринговая компания, привезшая докторам обед. – Вы ведь тоже когда-то пытались, но ты не стал портить Арсу жизнь.

      Выграновский вот все то время, что знает этих людей, уверен, что Арсений самый неожиданный человек на земле, но Бебуришвили иногда единоразово способен обскакать в неожиданности даже его. И сейчас Эд зависает, молча переваривая вопрос и пытаясь, как в дневнике Тома Реддла, вернуться в прошлое и посмотреть, как отважно они тогда с Арсением пытались.

      И как Арсений улетел от него так же, как улетал от Руслана.

      Эду тогда казалось, что он даже действительно влюбился, написал песню, которую никому в итоге не показал, и какое-то время честно не понимал, что сделал неправильно и почему все так получилось; забавное время было, интересное, Арсений ему в глаза заглядывал и просил прощения. Чувствовал себя виноватым.

      Вся эта романтическая блажь быстро прошла.

      − Ну, пытались, − говорит Выграновский неохотно, и из-за тканевой маски голос его то ли действительно глуше, то ли это вообще не из-за маски. Бебур оборачивается к нему от окна. – У меня даже мысли не было че-то там ему портить, потому что я, бля, его уважаю. И голову его ебнутую, и решения пизданутые, и его всего. До сих пор, кстати. А вот Руслан, наверное, нет. И одержимым долбоебом я тоже никогда не был.

      Эд звучит с какой-то отчаянной, обидчивой злостью, и он до сих пор не понимает, почему Арсений тогда вступился за Белого, пусть тот во всех смыслах спустил его с небес на землю; Выграновский и сейчас периодически чешет кулаки, но Арс смотрит на него с такой непередаваемой укоризной, что приходится напомнить себе – он пацифист.

      Когда пацифизм вообще приводил к чему-то хорошему? Хочешь мира, делай сам знаешь что.

      − Уважение, − усмехается Бебур нечитаемо, и стекла дурацких шестиугольных очков странно сверкают. – Казалось бы, все так просто. При противовирусной терапии нужно пить много воды.

      − И все так сложно, бля, − закатывает глаза Выграновский, смотрит еще раз на листочек; на самом деле, для врача у Андрея на удивление хороший и понятный почерк. Может, они просто прикидываются? Или у них какая-то своя местная письменность? – А если не буду пить?

      − Скурвишься. Можешь не пить, я не настаиваю.

      Кейтеринговая компания окончательно заносит обед в столовую, и вроде бы уже надо идти, но они так и сидит в кабинете, не говоря ни слова: Андрей на собственном столе, а Выграновский на стуле, сложив руки на коленях так, будто пришел с мамой к педиатру на прием. Бебур, конечно, умеет знатно загрузить, и Эд уже не удивится, если сейчас тот скажет, что просто пишет очередную статью на тему «психологический аспект реакции нормальных людей на всратое пидорское прошлое».

      Арсений для Эда прошлое, пусть и не всратое, а хорошее – какое Выграновский не помянет плохим словом; хорошее, потому что Эд вообще-то умеет уважать. И иногда ему удивительно (мерзко), что некоторые этого делать совершенно не умеют.

      − А ты что думаешь? – Запоздало возвращает вопрос Выграновский, когда уже сгребает в карман рецепт и, натолкав побольше салфеток по карманам, собирается выруливать к метро. – Насчет этого всего?

      − Не знаю, − просто отвечает Бебур, хмыкая и сортируя карты пациентов по одному ему ведомому принципу. – Думаю, что если дней пять пропьешь без перерыва, обойдемся без осложнений.

      Выграновский закатывает глаза и почти видит свой мозг.

***

      В Тивате грозовой фронт.

      − Погода не радует, − говорит Арсений, запуская майкрософтовый флайт-стимулятор и откидываясь на спинку кресла; Антон сидит за его плечом, уткнувшись в него носом, и наблюдает за курсором мышки, как за лазерной указкой. – Грозовая кучевая облачность и дождь, об улучшениях не говорит ни прогноз, ни Ваня Абрамов. Заход только со стороны залива, круговой. И только попробуй назвать его визуальным. Я тебя ударю.

      − Да знаю я, − Антон недовольно фыркает и кусает Арса за плечо; тот подскакивает в компьютерном кресле и задвигает ему по уху. Почти случайно. – По прямой там сесть невозможно, а при низкой облачности мы просто можем не увидеть ВПП. А что обычно по запасным?

      − Белград и Подгорица. Я в любом случае подготовлю их схемы, потому что если погода не изменится, там пятьдесят на пятьдесят, что будем садиться в Тивате. Чуть что – уйдем на запасной. В Белграде в любом случае даже с такой погодой сесть будет проще.

      Арсений запускает симулятор и решает остаток вечера потратить на то, чтобы еще раз показать Антону все нюансы. Шаст эти моменты любит невероятно, потому что Арс буквально отдается каждому слову, которое произносит – наверное, он будет прекрасным инструктором, когда этого захочет. А он не может не захотеть: такие, как Арс, чем дальше − тем сильнее и выше рвутся в небо. Арсений рассказывал как-то про полет в Бутан, в аэропорт Паро, когда летел туда туристом лет пять назад; «Антон, ты представь, только восемь пилотов в мире имеют сертификаты, чтобы сажать самолет в этом аэропорте».

      − Что, хочешь пополнить их ряды? – Антон тогда не мог перестать улыбаться, глядя на Арсения, тут же принявшегося рисовать схемы на салфетке в кафе; они сидели на перекусе.

      − Нет, ты что. Мечта на то и мечта, чтобы оставаться недостижимой.

      Пока грузится небо над грозовым Тиватом, где Арсений выставляет самые сложные погодные настройки, Антон склоняется сзади над ним и, обхватив лицо ладонями, целует в губы вверх тормашками, лаская языком мягко; чувствует, как Арсений в поцелуй улыбается.

      − А еще в Тивате тот, кто сидит слева, не сразу видит взлетно-посадочную полосу, − говорит тихо, не отрываясь от губ, и Антон впитывает эти слова вместе с ленивым поцелуем. – По правилам я не могу дать тебе пилотировать, но ты все равно должен быть готов.

      Антон усмехается и мажет кончиком большого пальца по влажным губам Арсения – от поцелуев они всегда становятся удивительно мягкими, и Шаст уверен, то такими они должны быть всегда.

      − Понял, кэптэн.

      Половину ночи Антон не может от Арсения оторваться вообще, как будто это сможет поменять погоду в Тивате − Арс так и шутит обо всем этом, намекая на шаманские обряды. Антон в очередной раз – но уже все ленивее и ленивее – задумывается о словах Руслана, что все мы натуралы до первого Арсения; в какой-то мере применяет на себя, и спорить с этим сложно – да и нужно ли? Истерить и бегать по клубам в поиске девушек, чтобы трахнуть их и убедиться в своей натуральности Антон не собирается хотя бы потому, что у него нет на это времени.

      У него завтра рейс в сумрачный Тиват, НОТАМ на целую книгу, метеорологические сводки каждые десять минут, бесконечная смена гейтов, обработанный антильдом Боинг и Арсений. И Арсений, конечно.

***

      Посреди ночи на телефон Арса раздается звонок, и тот с удивлением смотрит на экран – это звезды так должны были сойтись, что ему звонит вдруг Дима Позов в такое время да еще и застает не в постели; Арс вообще-то выходит налить горячего чая, потому что в горле начинает неприятно свербеть (если это ссаный Эд со своими вирусами, Арсений, конечно, убьет и его) и все равно решает ответить на звонок.

      Димка в принципе звонит ему нечасто, особенно, в последнее время, и у него сейчас дежурство, раз не спит. Семья, дети, все дела, и вообще он твердо стоит ногами на земле.

      − Ты чего в ночи? – Арс помешивает в кружке сушеную мяту, смутно подозревая, что в случае ОРВИ это поможет ему примерно никак. – Я дома, у меня рейс с утра завтра.

      − Странно, − Дима шуршит чем-то на фоне; очевидно, Катя собрала ему в ночь домашний обедоужин. – То ли система глюкнула, то ли я. Думал, ты сейчас в брифинг-рум, а ты не спишь даже. Или я тебя разбудил?

      − Не. – Арс оглядывается на спальню и говорит потише, чтобы не разбудить Шаста; тот и так ворочается под одеялом, словно ему снится не просто грозовой фронт, а как за ним гонится десяток Боингов на ножках, чтобы посадить на ВПП его самого.

      Или на бутылку.

      − Ты с кем? – Тут же сурово реагирует Позов, и Арсений даже злиться не может, прыскает только, осознавая весь масштаб профессиональных деформаций. Бебур вот, например, за день может использовать целый флакон спиртового антисептика, будто оперирует по десять человек, а еще шутит шутки про вскрытие и плохих ветеринаров; Арсений тянет руль в авто на себя, как штурвал, и иногда разговаривает с матерью по телефону, как с диспетчером; Дима Позов вот все проверяет.

      Абсолютно все. Совершенно все.

      − Дим, ну я ж не чемодан, − фыркает Арс. – Не надо проверять, что у меня внутри.

      − Кто, − поправляет Дима.

      − Кто.

      − Так кто?

      Арсений меланхолично продолжает помешивать чай и тихо Позу отвечает; Дима никак не комментирует, но Арс почему-то совершенно точно знает, что ему в лучшем смысле все равно – не тот человек, чтобы осуждать, обсуждать и пытаться доказать, что Арсений неправ. У Позова вообще жизненный подход весьма философичен: чтобы человек осознал свою неправоту, он должен объебаться собственноручно. В остальном Позов предпочитает разбираться со всей ситуацией по факту.

      − Завтра, значит, в Тиват, − задумчиво тянет Дима, и теперь у него на фоне звук закипающего чайника; редкие перерывы начальника службы безопасности. – Ну, тогда заранее мягкой посадки. Завтра днем меня не будет.

      Это пожелание, как и сотни других за годы работы в авиации, Арсений вспоминает еще раз уже в брифинговой, когда лавирует между пилотами и ищет свое полетное задание; Антон заходит чуть позже и касается ладонью его плеча – мол, я сложил бумаги там, изучай. Время вылета популярное, и в брифинг-рум как всегда полной экипажей: пока найдешь своих, уже забудешь, как тебя зовут.

      − В Тивате без перемен, − Арсений раскладывает НОТАМ и метеорологическую сводку, помечает карандашом то, что ему нужно. – Антон, я подготовлю схемы заходов на Подгорицу и Белград, нам дали их как запасные. Белград в приоритете. Ты летал туда?

      − Нет, но вроде ничего особенного. Аэропорт как аэропорт.

      Арсений то и дело хмурится и выглядит напряженным, проводя брифинг – внутри зарождается какое-то смутное чувство беспокойства, и ему Арс доверять привык. Это та сама, наверное, чуйка, не шестое даже, а седьмое чувство, которое толкает пилота иногда на неожиданные решения, и оно часто отличает просто хорошего пилота от пилота по призванию. Арсений помнит, как однажды при визуальном осмотре лайнера он так и не смог отделаться от этого ощущения и отказался лететь на подготовленном Боинге: борт сменили, а на том обнаружили, что проведенный ремонт гермошпангоута был совершен не по технике.

      При ретроградном Меркурии гермошпангоут бы просто взорвался, и они рухнули бы где-нибудь на полпути с отвалившимся килем.

      И сейчас Арсений вспоминает тот момент, бездумно водя кончиком заточенного карандаша по метеорологическому коду, и понимает, что оно, это ощущение, рождается и зудит все сильнее; он раздраженно одергивает рукав пиджака – даже забыл его отгладить и отпарить, просто схватил с вешалки в прихожей, чего за ним обычно не водится.

      Грозовой фронт даже не думает сдвигаться с Тивата – он распространяется дальше в сторону запасной Подгорицы.

      − Елена, проинструктируйте кабинный экипаж, − Арсений резко встает и оборачивается к старшему бортпроводнику. – Время вылета по расписанию, я настаиваю на осмотре самолета с докладом мне. Буду ожидать отчета по загрузке салона и багажного отсека. Спасибо.

      Арсений кивает Антону и буквально летит к зоне досмотра и врачебному кабинету, сжимая в пальцах полетное задание; на лице нет ни единой эмоции, но Антон скорее чувствует напряжение, потому что он в принципе чувствует Арсения как свою левую – забавно – руку. Шаст успевает поймать Арса только в один момент, буквально на секунду утягивая за собой в угол за туалетом: берет за руку, смотрит серьезно и быстро украдкой касается ладонью его щеки.

      − Арс, все будет хорошо.

      Арсений на секунду тормозит, прикрывая глаза, и выдыхает – пусть ощущение фантомной тревоги никуда не девается, ему становится немного спокойнее. В конце концов, в Тивате он садился не раз, и круговое маневрирование всегда было одной из его любимых вещей – потому что непросто и буквально как вызов самому себе, Арсений без такого не может. К тому же, у него по правую руку Шаст, и даже если он первым установит контакт со взлетно-посадочной, они сядут без помех.

      В Тивате ли, в Подгорице или вообще в Белграде.

      − Там Андрей сегодня дежурить должен, − бормочет Арс и, достав ручной планшет, еще разок обновляет погодные сводки. – Прошел дождь. Надо ждать, что сцепление шасси с полосой будет хуже.

      − Работаем, − хмыкает Антон и тянет Арсения в зону досмотра.

      Пока Арсений мешкается с планшетом, отказывающимся обновляться (зудящее чувство внутри никуда не девается и заставляет Арсения еще сильнее хмурить брови, натягивая пониже фуражку), Антон проходит досмотр и забирает с собой документы; привычно ждет, просматривая полетное задание, пока Арс, запустив ручную кладь в интроскоп, проходит через раму.

      Антон вскидывает голову от документов, слыша вдруг «постойте, Арсений Сергеевич» от работника службы безопасности, и Арс сам замирает, по привычке уже было выходя из рамы – и растерянно оглядывается.

      − Попрошу вас остановиться, Арсений Сергеевич, прибор показывает уплотнение на кителе, позвольте проверить, − работник натягивает перчатки и указывает Арсению на точку; тот только пожимает плечами и снимает пиджак, передавая его в руки, и думает только о том, какой запас топлива им нужно обеспечить, чтобы, в случае чего, иметь полчаса в запасе покружить над Тиватом в ожидании адекватных условий для посадки.

      Руки в обтягивающих перчатках скользят по темной ткани, выворачивают ее, делают это почти мучительно медленно, и Арсений раздражается, протягивая руку за кителем:

      − Можно побыстрее, мне необходимо начать проводить осмотр, самолет уже готов.

      − Увы, − говорит вдруг работник службы безопасности, раскладывая пиджак на столе и выкладывая рядом что-то небольшое, Арсений даже не смотрит, потому что у него что-то ощутимо ухает вниз. – Не могу пока пропустить вас. Требуется удостовериться, что это не является запрещенным веществом.

      Антон дергается было подойти к ним, но другой сотрудник качает головой, останавливая его; Арсений, открыв было рот, чтобы высказать все, что он думает на этот счет, вдруг замирает – на столе рядом с его пиджаком лежит небольшой плотно утрамбованный пакетик, раньше, судя по всему, прикрепленный к внутренней части пиджака там, где внутренняя часть кармана сходится с подкладкой.

      Как это могло попасть в его рабочую форму, Арсений не знает, но знает, что обычно может вот так выглядеть.

      − Вы с ума сошли, − голос против воли садится, и Арс сглатывает. – Откуда это в моей форме? Что это?

      − Мы должны установить.

      В Тивате разражается гроза.

      Арсений делает шаг назад, невольно бегает глазами по зоне досмотра, выискивая Антона; тот стоит уже за границей, хмурясь непонимающе, и Арсению в одной рубашке вдруг становится ощутимо холодно. Он знает, что сейчас будет происходить, потому что они  обязаны знать процедуру от и до – но не верит, что это все происходит с ним, потому что это просто, блядь,

      невозможно.

      Шутка какая-то ебаная. Не смешно. Сейчас работники службы безопасности обязаны связаться с дежурными полицейскими в аэропорте и прислать сюда кинолога с собакой, реакция которой покажет, собирался ли кто-то заваривать зеленый чай в кабине пилотов. Губы Арсения кривит странная улыбка, а зудящее чувство внутри разрастается до масштабов вселенной, и становится трудно дышать.

      Полиция работает быстро, как ей и полагается в таких ситуациях; кинолог со служебной собакой проходит в зону досмотра экипажей, оцепленную на время проверки, и пса пускают к результатам обыска. Арсений смотрит на подметающий пол хвост овчарки и думает, что в любой другой ситуации он бы обязательно кинулся к кинологу и попросил ее погладить, а ему обязательно бы позволили.

      И даже не потому, что он пилот, КВС, а потому, что кинологи обычно не против такого.

      Антон опирается руками на металлический парапет, холод которого не отрезвляет даже, и на пол летят плохо скрепленные листы полетного задания; в тишине, где шум аэропорта остается вне пространства в каком-то вакууме, шорох падающих листов почти оглушает. Арс вздрагивает и беспомощно оглядывается, но выцепляет взглядом только поджатые губы Шаста и метеорологический код на одном из листов бумаги.

      Становится холодно, и хочется поплотнее укутаться в пиджак, но он на столе.

      − Что происходит, − вслух говорит Арсений, и это даже не вопрос. Ему кажется, что пес на него оглядывается, но он всего лишь припадает на лапы и замирает рядом со свертком.

      Нашел.

      Хороший мальчик, машинально думает Арсений.

      − Мы вынуждены вас задержать, Арсений Сергеевич, − говорит полицейский, и Арсений наконец поднимает на него взгляд. – До выяснения обстоятельств и получения результатов наркотической экспертизы.

      В Тивате разражается гроза, а у Арсения темнеет перед глазами.