14.
***
Ира поднимается, и подол ее платья взлетает вверх, но я успеваю схватиться за его края, чтобы аккуратно опустить их вниз. Ира смеётся и тянет мне руку. Я пялюсь на её раскрытую ладонь и вдруг замечаю маленькие шрамики, которыми она покрыта. Ира видит мой удивлённый взгляд, но ладонь не убирает. Я, наконец, хватаюсь за неё и тоже встаю на ноги.
— Что с рукой? — я набралась смелости спросить, пока Ира выбирала песню.
— Это Моррисси, — кивает она на плеер, начавший петь.
— А это рука, — я трясу ею в воздухе.
— Та самая песня, про поцелуй.
Я понимаю, что она не собирается сдаваться, но я также знаю, что она расскажет мне о том, что случилось, просто нужно подождать.
— Так ты приглашаешь меня на танец?
— Да, — ослепительно улыбается Ира. — Должно быть, конечно, наоборот, но что возьмёшь с этих призраков!
— Противные неудачники, — соглашаюсь я. — Ещё и мертвые, к тому же.
Моррисси нас ждать явно не собирается и начинает припев, так что мы с Ирой носимся по заднему двору дома моих бабушки и дедушки. Девчонка смеётся, пока я держу её в воздухе, сосредотачиваясь лишь на её теле, на её тонкой талии и руках. Я стараюсь не слушать её смех, чтобы не расплыться в улыбке и не потерять контроль. Ира висит в воздухе, и ветер тоже не даёт ей упасть. Ведь он уже давно стал нашим хорошим другом.
— Почему тебе так нравится старая музыка? — спрашиваю я, отдывшавшись.
Ира все еще крутится, и я думаю о том, заканчивается ли в ней когда-нибудь энергия или нет.
— Моррисси не старый! — возмущается она.
— Я не только о нем. Ты ведь понимаешь.
— Потому что у них была целая жизнь, — она носится по поляне, сбивая пятками неухоженные клумбы в старом саду. — Время, которое мы уже никогда не застанем, но которое никогда не умрет. Когда я слушаю все эти голоса, я понимаю, насколько хрупкая и удивительная жизнь. Ведь этот голос, — в воздухе парит Джон Леннон. — Он продолжает существовать, он никогда не прекратит существовать, пока этот голос будут хотеть слушать. А если я прекращу этим восхищаться, они вмиг исчезнут. Все призраки прекрасного прошлого. Через их голоса, Лиза, мы путешествуем через Вселенную.Я не хочу, чтобы они исчезали.
— Твоя рука, — напоминаю я, и мне почему-то кажется, что это все связано.
— Я делала себе больно, чтобы мама оставалась рядом, чтобы она продолжала меня защищать, — Ира останавливается у веранды, заросшей травой. — Чтобы она не прекращала существовать.
— Они не уйдут, потому что они внутри твоего сердца.
— Мое сердце когда-нибудь остановится.
— «Когда-нибудь», Ира, это ужасное слово.
— У нас ничего кроме него нет.
— Да у нас же целая Вселенная!
Она смеется.
— Я слушаю эту музыку, потому что это единственное доказательство того, что смерть не имеет значения.
— Тебе нужны были доказательства этому?
Она смотрит на то, как через мое прозрачное тело просачиваются солнечные лучи, как через решето.
— Ты — самое главное доказательство, как оказалось.
— Но я ведь еще не мертва.
— Когда-нибудь, — произносит она. — Через много-много лет.
— Только если вместе с твоим сердцем.
Она улыбается, а ее длинные волосы светятся розовым светом в лучах заката.
— Сейчас, Лиза , — она сжимает свою изрезанную ладонь в кулак. — Почему-то сейчас мне кажется, что я готова поселить тебя в своем сердце.
— О! — усмехаюсь я. — Но я ведь уже в нем.
Требуется время, чтобы до Иры дошел смысл моих слов, и она срывается с места, смеясь, и гонится за мной по старому двору, царапая босые ноги о колючки и сорняки. Но сейчас, именно сейчас, это не имеет значения.
***
— Этот подонок сам признался, — отец трёт свой лоб. — Стоило его ударить один раз, так он сразу...
— Ударить? — хмурится Энди.
— Я бы его задушил, если бы мог, Хауэлл!
Энди ничего не отвечает. Мне вообще начинает казаться, что он побаивается моего отца. Но не потому, что он бизнесмен, а потому, что он может узнать то, что ему не следовало бы знать. Энди напрягается.
— Я все думаю об этой девчонке... Лазутчикова. Откуда она вообще взялась?
Энди жмёт плечами:
— Я знаю только одно: она Лизу никогда не бросит.
— Подозрительная она, — папа барабанит пальцами по ручке кресла. — Она никогда о ней раньше не говорил.
— Ну, если учесть то, что вы два года с ней вообще не разговаривали, — смелеет Энди.
Отец выпрямляет спину и смотрит прямо на моего друга, готовый испепелить его взглядом, но этого не происходит. Наоборот, он смягчается.
— Ты нашёл чем меня зацепить, Хауэлл.
— Извините, сэр, — отвечает Энди безэмоционально, пялясь на моё тело. — Я не хотел ничего
такого...
— Ты все правильно говоришь, Хауэлл. Я упустил свой дочь, и тут уж нечего скрывать и убегать от этого факта. Знаешь, — вздыхает отец. — Мы не разговаривали не два года, а целых двадцать лет.
— Как вы думаете, если бы в тот день она бы не убежала из дома, этого бы не случилось?
Случилось бы, Энди. Случилось бы, несмотря ни на что.
— Я не люблю думать о таком. Представлять вещи, как если бы они не случились. Потому что этого уже не изменить.
— И все же.
— Я потерял дочь очень давно, Хауэлл. И сейчас я на грани того, чтобы потерять ее навсегда. Мысль о том, что было бы, если бы в тот вечер я остановил ее, не имеет никакого смысла. Мысль о том, что было бы, если бы я думал о ней все время, как полагается хорошему отцу, — вот, что важно. А я не думал.
Энди долго молчит, проглатывает комок горечи. Я знаю, что он воспринимает это близко к сердцу, я знаю, что ему сейчас так же больно, как и мне.
— Вы будете отключать ее от аппарата? — наконец подаёт он голос.
— Максвелл сегодня протянул мне бумаги на согласие.
— И? — Энди сжимает пальцами подлокотник.
— Я боюсь.
Мой отец никогда не говорил мне, что он гордится мной. Мой отец никогда не говорил, что любит меня. Мой отец стучал по моей голове тяжёлой ладонью за мои провинности, не пускал домой, если я приходила позже поставленного времени, так что мне приходилось лезть на второй этаж. Мой отец забывал о моем присутствии, сплавлял меня в Азов, чтобы я не мешалась под ногами, кричал на маму за то, что я слишком разбалована. Мой отец — известный бизнесмен , проводящий на встречах и приемах больше времени, чем в собственном доме. Мой отец серьезный, сильный и ответственный человек с чувством долга, решающий проблемы щелчком пальца. Мой отец боялся впервые в жизни, и я никогда ещё не слышала, чтобы дрожал его голос.
— Я знаю, что она очнётся. Я не могу отнять у неё на это право.
— А если она не...
— Я никогда, слышишь, Хауэлл, никогда и никому не позволю лишить ее жизни. Я плачу́ этим врачам, плачу́ этой больнице, так что они обязаны заботиться о моей дочери. Они обязаны, — его голос снова твёрдый и уверенный.
От секундной слабости не осталось ни следа.
— Сэр, — прочищает горло Энди. — Почему вы так поступали с ней?
Мой отец смотрит в окно за спиной Энди, на то, как медленно покачиваются деревья, смахивая с себя последние листья, как последнее напоминание о тёплом лете. Будто лето больше никогда не наступит.
— Мой отец обращался со мной точно так же, но Лизу он обожал, — папа барабанит по своему колену. — Он был строг со мной, за всю мою жизнь ни разу не сказал ласкового слова, будто специально хотел вырастить меня тираном. Семь лет назад, осенью, когда ему стало хуже, мы вернулись в Азов. Я сидел у его кровати, и мы оба молчали. Когда он умирал, я держал его за руку, мы смотрели друг другу в глаза. Я видел, как в нем угасает жизнь. Я чувствовал, как слабеет его хватка. Но мы не произнесли ни слова, — он качает головой, вжимаясь в спинку кресла, будто хочет от чего-то защититься, сбежать. — Все было во взгляде. Он любил Лизу больше, чем кого-либо в своей жизни, гордился ей, учил тому, чему не учил меня. Я так ревновал. Я жалею о том, что был таким же, как мой отец. Я и сейчас остаюсь таким. И я знаю, что моя дочь не простит этого мне, — он смотрит на моё тело. — Я и сам не смогу себе этого простить. Но я не хочу того же. Я не хочу держать Лизу за руку и смотреть за тем, как медленно она умирает. Я даже не могу взглянуть ей в глаза...
Я встаю прямо перед своим отцом, я ищу его взгляд и когда натыкаюсь, то замечаю, как папа еле заметно вздрагивает. Я накрываю его ладонь своей и крепко сжимаю его пальцы.
— Я прощаю тебя, пап, — хнычу я, как маленькая девчонка.
И мне хочется сказать, что мы оба будем в порядке, но я не имею права лгать. За ложь меня всегда наказывали.
В два часа ночи Максвелл постучал в мою палату и сообщил моему отцу о том, что за окнами дежурит пресса, а в коридоре девчонка, пытающаяся пробраться ко мне, представляясь лучшей подругой, и у меня было два варианта на этот счёт. Первый, конечно, Ира, но как только дверь открылась шире, я увидела Сару, сморкающуюся в свою красную спортивную куртку. Я почти что бросилась к ней в объятия, но она прошла сквозь меня, обогнала моего отца и замерла у кровати, даже не глядя на Энди.
Папа, отматерившись куда-то в пространство, хлопнул за собой дверью, и вот мы с моими лучшими друзьями остались наедине. Только теперь вместо общих шуток — мертвая тишина, вместо разговоров о будущем — неловкие переглядывания, будто мы друг другу чужие. Точнее, Энди и Сара выглядят так, словно они никогда раньше не видели друг друга, словно оба попали в ловушку, из которой никак не выберутся, как муха застревает в паутине и ждёт своей участи, так Энди и Сара смотрят друг на друга и ждут какого-либо знака, чего-то что сможет их обоих спасти. Но нет ничего, что бы могло вернуть все на свои места, и они оба застряли в этих липких нитях, извиваясь от страха. А я смотрю на них, на людей, которые значили для меня все, для которых я значила всё, и я понимаю, что я — этот паук, что это я их медленно и мучительно убиваю.
Взгляд Сары скользит по моему лицу, по моему телу, и она тянет руку, чтобы меня коснуться, но не решается, поэтому загибает пальцы.
— Спасибо, что позвонил, — говорит она, не смотря на того, к кому обращается.
И я так давно не слышала её голоса, что он кажется мне чужим.
— Я делаю это ради неё, — отвечает Энди, уставившись в стену, как будто в ней есть портал, способный унести его далеко отсюда.
— Если ты все ещё думаешь, что между мной и Лизой что-то было...
Энди цокает языком, не давая ей договорить.
— Те слухи, — робко начинает Сара. — Слухи, которые ходят о тебе в университете, — правда?
— Я не думал, что ты прислушиваешься к сплетням, — хмыкает Энди.
— Я не прислушивалась, пока они не касались тебя.
— Неужели переживаешь?
— Хватит на меня злиться, — шипит Сара. — Ты не имеешь никакого права на меня злиться, ведь это ты меня бросил!
— Это правда.
— Ты гей? — выдыхает Сара от удивления.
И я вместе с ней, хотя давно уже обо всем догадалась.
— Не думаю, что это название для меня подходящее, — улыбается Энди, следя за её реакцией. — Ведь ты мне нравилась. Наверное, я был даже влюблён в тебя.
— Пока не встретил Паркера, — она прижимает рюкзак к груди, будто это ее броня от болезненных признаний. — Он лучше?
— Я не могу сравнивать, — улыбка не сходит с его лица. — Это два разных мира.
— А Лиза?
Я вздрагиваю.
— А что Лиза? — хмурится Энди.
— Она тебе тоже нравилась?
— Нет.
— Почему? — недоумевает Сара, смахивая с лица длинные пряди светлых волос.
— Будто я знаю! — смеётся Энди её наивности. — Я ведь не могу приказать себе чувствовать.
— Но ведь приказывал, — она опускает глаза. — Когда встречался со мной.
Я не знаю, чего ожидала, действительно, не знаю, но в ту же секунду Энди вскочил со стула и подлетел к Саре. Он встал перед ней на колени, а перед моими глазами появился спортзал, то, как Энди при всех гимнастках падает перед Сарой и клянётся ей в вечной любви. Сейчас он точно так же стоял перед ней, держал её ладони в своих, а затем положил свою голову ей на колени. Сара гладит его кудрявые волосы. И мне становится так одиноко, что хочется от этого сбежать, потому что так было всегда. Мы втроём на поляне у кампуса общежития, мы втроём в столовой, мы втроём на прогулке в Ростове. Мы втроём. И Сара наматывает на палец светлые кудри Энди, а я курю, и мы смеёмся. И мне становится так плохо от этих воспоминаний, что я не могу совладать с эмоциями. Я обнимаю Сару, зная, что она ничего не почувствует, но я обнимаю её, и мне в миг становится лучше. В ностальгическом припадке я совсем не слышала их разговора, смогла уловить только последние слова Энди:
— Всё, что у меня есть.
— Мне жаль, что так получилось, — поджимает губы Сара.
— Я всегда был честен с тобой.
Она кивает, принимает его слова.
— Не верь никому, кто скажет иначе.
— Ты всегда умел подбирать слова, — улыбается она, держа его подбородок пальцами. — Больше ты ничего не умеешь.
Но он смеётся. И Сара смеётся. А я, застывшая, холодная, неподвижная, как камень, лежу в своей постели. Я не смеюсь, не улыбаюсь, даже не открываю глаз. Я так себя ненавижу.
— Смейся вместе с ними! — кричу я своему телу. — Смейся!
Я колочу по бортику кровати, но ничего не происходит. А Сара и Энди до сих пор хохочут. И теперь я понимаю, теперь я точно понимаю, что их всегда было двое. И даже здесь я навечно лишняя.
Я встретила рассвет в одиночестве, сидя в огромном кресле перед окном, слушая писк аппарата, от которого зависит моя жизнь, звук падающих капель лекарств, собственный пульс на маленьком экране кардиомонитора, и в тот самый момент я ни о чем не жалела. В итоге, я осталась одна, и никто не слышал моей мольбы о помощи. Меня никто не замечал. Я разнылась,была противна сама себе, бесконечно царапала свои руки и ненавидела себя, потому что не могла оставить никаких следов. Вот, что происходит, когда умираешь? Ты просто исчезаешь, ничего не оставляя после себя. Ты просто след на песке, смазанный ветром. Ты просто тело со шрамами. Ты — ничего кроме звука, исчезающего в открытом пространстве.
Смотря за тем, как медленно рассеиваются тучи, как небо меняет свет с тяжелого темного на мягкий светлый, я думала о той жизни, которую могла бы иметь, но которую никогда не хотела. Я думала о деньгах своего отца, о том, кем бы я стала, распоряжаясь ими как мне угодно. Я думала о людях, которых вычеркивала из своей жизни, и о людях, которых принял в свою жизнь с распростертыми объятиями. Я думала о Азове, о горячей пыльной земле, о ногах в ссадинах, о холодной речной воде. Я думала о Несс. Я думала о Грэме. Я думала о Ире. Я думала о жизни, в которой смерть в таком раннем возрасте — лучший выход из лабиринта, в котором я застряла. Но что вообще я знаю в жизни?
Если вы хотите узнать, что такое жизнь, вы должны проиграть самый важный матч в вашей жизни, оказаться с разбитым сердцем посреди незнакомого города, ощутить предательство лучшего друга, увидеть слезы некогда сильного отца, слышать визг колес прямо рядом с вами — и чудом оказаться живым. Если вы хотите узнать, что такое жизнь, вам нужно быть на ее грани, разбивать зеркало в ванной кулаком из-за ненависти к своему отражению, плакать в одиночестве в своей комнате, хранить в себе все невысказанные слова, увидеть любимого человека с кем-то другим и отказаться от своей мечты. И если вы хотите по-настоящему узнать, что такое жизнь, вы должны оставить свой родной город и поехать в путешествие, встретить рассвет на крыше высотного дома и проводить закат на берегу моря, чтобы почувствовать настоящую жизнь, вы должны танцевать до тех пор, пока не заболят ноги, петь на концертах любимых групп так громко, пока не сядет голос. Вы должны бежать под дождем, ехать на быстрой скорости с лучшими друзьями, высовываться из окон и дышать, дышать, дышать. Чтобы узнать и почувствовать, что такое жизнь, вы должны терять и находить себя, пока не поймете всю истину, скитаться по незнакомому городу так долго, пока не узнаете его наизусть, жить с разбитым сердцем и находить людей, которые могут его склеить. Вы не должны бояться боли, чтобы узнать настоящую жизнь, вы должны идти навстречу всему новому. Чтобы узнать, что такое настоящая жизнь, вы должны разбиться на миллионы осколков и вы должны иметь право собраться воедино вновь.
Чтобы узнать, что такое настоящая жизнь, вы не должны отбирать ее у другого. Но я отобрала.
Я много размышляла, смотря на улицы сонного Ростова, родного мне города, который я оставила. Я не думала, что буду так скучать по серым бетонным коробкам, шумным машинам, толпам людей. Я скучала по тому, как все стремительно проносится мимо меня,и я не смогу участвовать в этом празднике жизни, даже если очень захочу. Я никогда не пойму, что такое настоящая жизнь.
Мой взгляд падает на парковку больницы. Под окнами останавливается машина. Лазутчикова шагает к дверям больницы, обнимая себя руками, а над ее головой свет восходящего солнца становится насыщенно-красным.
***
— Вид отсюда, конечно, завораживает, — выдыхает Ира.
Я наблюдаю за тем, как она перебирает пальцами свои длинные волосы. Я и сама касаюсь нескольких прядок, но Ира этого не чувствует и продолжает глядеть в темное полотно, которое перед нами повесила ночь, а за ним — сотни маленьких огоньков, угасающих и зажигающихся в многочисленных высотных и малоэтажных домах.
— Почему в этом районе больше никто не живет? — щурюсь я. — Здесь было пять семей, не считая нашей.
Ира жмет плечами, открывая пачку разноцветного зефира, и тянет его мне, а я смеюсь, от чего она смущается.
— Я забыла, что...
— Все в порядке, — все еще улыбаюсь я. — Наоборот, я рада, что ты не считаешь меня призраком.
— Когда я переехала сюда, то здесь оставался лишь один жилой дом, — переводит она тему. — Через полгода они уехали куда-то в центр.
— Я видела семью Грэма на кладбище. Они жили там, — я показываю на двухэтажный дом справа, в котором выбиты все стекла и сломан низкий забор. — Грэм при встрече сказал, что родители влезли в долги, так что перебрались куда-то в квартиру.
— В любом случае, это ведь не единственный заброшенный район в Азове. Все уезжают отсюда в Ростов или куда еще дальше.
— Мать Динно умерла, и он уехал в Спрингфилд, — продолжаю я, переводя взгляд на маленький домик по соседству. — А в том доме, — я указываю на конец улицы. — Жил Янис, а напротив него — Сэм с сестрой Джулией.
— Они были твоими друзьями? — жует Ира, смотря на пустые дома.
Я киваю.
— Только теперь я понятия не имею, куда они все делись. Еще несколько ребят жили в твоем районе, прямо за перекрестком.
— Почему твои бабушка с дедушкой жили именно здесь? — Ира стучит ладонью по крыше. — Это ведь совсем неблагополучный район.
— Дедушка здесь вырос, — я поджимаю губы. — Он ни за что бы не оставил Азов. А откуда приехала ты?
Ира хмыкает, сжимает в кулак пустую упаковку из-под зефира и кидает ее в карман маленького рюкзака. Она долго молчит, смотря куда-то за горизонт, качает ногами в воздухе. Я невольно ерзаю от смущения, потому что не должна была задавать ей этот вопрос. Ведь именно в ее родном городе умерла ее мама. Именно там Ира оставила все свое тяжелое детство.
— Воронеж, — выдыхает она наконец.
— Тебе когда-нибудь хотелось туда вернуться?
— Мы с папой и братьями развеяли прах мамы над озером ,так что у нее нет могилы. Мне незачем ехать туда, — она поворачивается ко мне. — Это сделает меня только слабее.
Мы немного молчим.
Я вспоминаю о своем детстве, смотря на пустынные темные улицы, на которых раньше мы оставляли следы колесами велосипедов, на которых раньше звучал громкий смех и топот нескольких пар ног. Я вспоминаю четырнадцатилетних близнецов Сэма и Джулию, которые часто звали меня на обед, даже если их семья была совсем небогатой. Я вспоминаю Яниса и его любовь к сигаретам и дешевому пиву, как он учил кататься меня на велосипеде и его вечные драки с Грэмом, которые заканчивались смехом и «дай пять, братишка!». Я вспоминаю Динно, который каждый вечер махал мне из окна своей комнаты и желал спокойной ночи, а утром кидал в мое окно абрикосы, которые выращивала его мама в их саду. Я вспоминаю еще нескольких человек, чьи имена не помню и уже никогда не вспомню, которые остались пятнами в моем детстве, черными и серыми. Перед своими глазами я не вижу лиц этих ребят, они смазаны, у них будто вообще отсутствуют лица. Но я помню их руки, я помню их пальцы в грязи или бензине, когда мы всем двором чинили машину матери Динно. Я помню их голоса, сейчас смешивающиеся в один гул, я помню их веселые крики. Я помню, как мы гоняли котов, помню, как создавали планы по краже шоколадок из магазина для девчонок из соседнего района. Я помню, как Эллиот выбил Грэму зуб, а ребята-без-лиц за это избили его до потери сознания, за что Аддингтоны написали заявление в полицию, но дело так и осталось нерассмотренным. До нас никому не было дела. Наверное поэтому мы все и исчезли.
Ира понимает, о чем я молчу, и не задает вопросов. Мы сидим на холодной крыше, покрытой каплями недавно прошедшего дождя. Я вспоминаю Несс, с которой сидела точно так же, но сейчас я чувствую себя совершенно другой. С Ирой я чувствую себя спокойней, я знаю, что она не станет надо мной смеяться, не станет меня предавать. Я знаю, что Ира не сделает мне больно. Но те чувства, что я испытывала, находясь рядом с Несс, я не могу объяснить. Я была напряжена, потому что рядом со мной сидела девчонка, которая мне нравилась. Я чувствовала и злость и ненависть, потому что она появлялась лишь тогда, когда хотела. Я чувствовала, что предаю своего лучшего друга, потому что Несс — наш общий враг, по крайней мере, должна была им быть. Но я была маленькой. И все эти чувства для меня ничего не значили. Но теперь все изменилось. И я беру ладонь Иры в свою.
— Ты говорила мне о контроле.
Ира смотрит то на наши сплетенные пальцы, то мне прямо в глаза и совершенно не понимает, почему я задаю ей этот вопрос. Но я точно уверена в нем. Я никогда не знала, что такое контроль, я прыгала из крайности в крайность. Я либо была без ума от Несс, либо ненавидела ее всеми фибрами души. Я никогда не умела заглушать в себе чувства. Я либо крушила все в доме отца, либо слонялась, как призрак, из одной комнаты в другую, не отвечая ни на один вопрос. Я либо боготворила Грэма, либо колотила его грудь кулаками от злости. Я падаю в чувства, как в бурную реку. Это меня и убило.
— Контроль, — повторяю я, потому что не дожидаюсь ответа от Иры.
— Делать себе больно — неправильный контроль, — она опускает глаза.
— И все же?
Из-за моей вспыльчивости, из-за того, что ненависть застелила мои глаза темной пленкой, я совершила то, что уничтожает меня с каждым днем все сильнее. Из-за того, что однажды я поддалась на провокации, я перестала быть человеком.
— Я стараюсь больше не вызывать рвоту.
Из-за того, что мои родители никогда меня не контролировали, я не ночевала дома днями.
— А шрамы на моих ладонях больше ничего не значат, даже если они не заживают.
Из-за того, что я не знала, как справляться со своей жизнью, я разрушила чужую. Возможно, одну из лучших.
— Контроль — это не испытание для твоего тела, это программа в твоем мозгу.
Из-за того, что я дала волю чувствам, я ударила своего друга в тот день. В самый последний день. В последний раз, когда я его видела.
— Ты слишком импульсивная, — говорит Ира самую очевидную вещь на планете. — Ты должна перестать злиться на себя, потому что из-за твоей злости вокруг все страдают. Ты, наверное, думаешь, что ты ужасна, что все проблемы только из-за тебя, что...
— Да.
— Ты не ужасна.
Я хмыкаю.
— Иногда случаются вещи, над которыми мы не властны. Это просто происходит, — Ира сжимает пальцы. — И не твоя вина в том, что ты просто не успела за всем уследить. Невозможно контролировать все на свете, но возможно контролировать себя. Для этого нужно понять, что каждое твое действие ведет за собой череду событий, что каждое твое слово оставляет отпечаток. Ты можешь контролировать себя, если поймешь, что во всем есть смысл, что все здесь настоящее, что ты — настоящая. И ты оставляешь отпечаток на других людях.
— Когда ты запиралась в ванной, ты чувствовала, что ты настоящая? Когда ты протыкала ножом руку, ты чувствовала, что ты настоящая?
Ира тихо всхлипывает, пряча ладонь в карман куртки.
— Я чувствовала, что моя злость на весь мир уходит. Я чувствовала, что я больше не хочу делать этому миру больно. Из-за меня никто не страдал.
— Но ты ведь страдала, — я хочу, чтобы она взглянула на меня, поэтому спускаюсь чуть ниже по рифленому покрытию.
— Но саму себя я еще смогу исправить, а починить весь мир, который я разрушу, будет очень сложно.
— Шрамы не заживают, — киваю я на ее руки.
— Это напоминание.
— Значит, контроль?
— Значит, мы можем исправить самих себя.
Она вытирает слезы и поднимается на ноги. Она слезает с крыши, оставляя меня наедине с темнотой и собственными ядовитыми мыслями.
*
Я кручу в руках снежный шар, внутри которого Эйфелева башня, и я даже не подозревал, что Ира когда-либо была в Париже. Я смотрю на крупинки снега из бумаги, вихрем крутящиеся внутри игрушки, чтобы отвлечься от мысли о Ире, которая уже целых два часа сидит в ванной. На двери все еще листок с надписью: «я в порядке», но разве я могу ей доверять? И я, конечно, делала это не зря, потому что в ту секунду, как последние снежинки опустились на зеленые поля, я услышал шум.
Этот шум был похож на грохот упавших полок, кучи лекарств, будто пол ломается под ногами. Я вскочила, а снежный шар упал из моих рук и закатился под кровать.
— Ир? — я прислоняюсь лбом к двери и сдираю эту глупую табличку. — Что произошло?
— Ничего, — хотя ее дрожащий голос не успокаивает меня, я заставляю себя выдохнуть. — Все в порядке.
— Самая большая ложь в мире, — почему-то сержусь я.
— Я просто поскользнулась.
— Ты поранилась?
— Да, — пищит она.
— Ты можешь открыть дверь? — я хватаюсь за ручку, которая пропадает в моей ладони.
Ира мне не отвечает, и я не слышу ничего, кроме стука своего сердца, который появляется все время слишком внезапно. Как тиканье часов, напоминающее мне, что мое время на исходе. Я повторяю свой вопрос.
— Я захожу, — предупреждаю я.
— Не нужно! — вскрикивает Ира.
— Будто я буду ее слушать, конечно же, — бурчу я себе под нос, отходя к окну.
Я разбегаюсь, выставляю руки вперед и прыгаю через дверь. Покалывания в моем теле такие прохладные и приятные, что я начинаю улыбаться, но когда вижу бардак и Иру на полу, то моя улыбка сразу пропадает.
Все было так, как я думала: отвалившаяся дверца шкафчика, куча лекарств, валяющихся в раковине, зубные щетки, косметика, разбитый сироп от кашля мятного цвета. Но что самое ужасное — кровь на щеке Лазутчиковой, которую она пытается остановить, прижимая к лицу полотенце. У нее, конечно, получается.
— Что случилось? — спрашиваю я, садясь рядом с ней.
— Я просто искала кое-что...а дверца отвалилась.
— И оставила на тебе царапину?
Я пытаюсь отнять у нее полотенце, но Ира отодвигается от меня назад, упираясь спиной о бортик ванны.
— Тебе пора перестать просто так врываться сюда.
— Но это же классная способность! И мне больше негде ее использовать.
Ира улыбается. Я оглядываюсь вокруг себя. На маленьком календарике, прикрепленном к зеркалу, дата: пятнадцатое ноября.
— Я когда-нибудь сойду с ума от переживания за тебя.
— Ты уже сошла с ума, — смеется она. — А я не справлюсь без тебя.
— Ты всегда без меня справлялась.
— С тобой мне намного спокойней, — она отворачивается к зеркалу. — Как будто ты можешь меня защитить.
— Я всегда буду тебя защищать.
— Даже после того, как очнешься?
— Только если ты захочешь, — я хмыкаю. — Но ты не позволяешь даже посмотреть мне на твою рану.
— Это не рана, боже мой.
— Тем более!
Она убирает полотенце от лица и без конца вертит его в своих руках. От переносицы до скулы тянется едва заметная царапина.
— Завтра она будет видна лучше, — щупает ее Ира. — Мне придется накладывать тонну косметики.
— Она совсем не портит тебя, — говорю я, касаясь свежего шрама. — Пройдет.
Ира улыбается и ложится на пол, забрасывая тюбики пасты куда-то под раковину.
— Ложись, — говорит она. — Я часто здесь лежу. Тебе было больно? — спрашивает Ира о моем недавно прошедшем приступе, смотря на меня.
Я немного удивляюсь ее вопросу. Но мне хочется спросить, было ли больно ей.
— Ты просто лежишь здесь? — вместо всего спрашиваю я.
— Мне иногда хочется лежать здесь, — она стучит ладонью по кафелю.
— Чего я ещё о тебе не знаю?
Я смотрю на ее лицо, и даже с этим шрамом, будь он не ладен, она выглядит просто потрясающе.
***
Я не выхожу из своей палаты, потому что не хочу оставлять своё тело, а ещё потому что не могу открыть дверь, и мои руки болтаются, как веревки, без способности даже передвинуть стул, так что я остаюсь сидеть запертой внутри этой коробки со стенами синего цвета и писком аппаратов, разрушающим остатки моей нервной системы. Я пыталась выключить кондиционер или хотя бы сделать воздух теплее, но мои руки ослабли, и я чувствую холод, так что мне кажется, что моя кожа покрывается ледяной коркой, и я накидываю на себя плед из шкафа с бельём в углу комнаты. Мне все равно, если кто-то увидит летающий плед. Мне все равно, потому что мои зубы стучат, мои пальцы дрожат, и я превращаюсь в айсберг, разбивающий сердца всем, кого встречаю на своём пути. В этом я просто прекрасна.
Я не выхожу из своей палаты еще по одной причине. Я жду Лазутчикову.
Я вдруг вспоминаю то, как Ира говорит, осторожно подбирая слова, и мне всегда нравилось, что говорит она медленно, и хотелось, чтобы она никогда не прекращала говорить, даже если слова ничего не значат, то звук её голоса успокаивал, и я переставала различать вещи, предметы, цвета и другой шум, все, что у меня было — её голос, переносящий в другой мир; я вспоминала, как Ира смеётся, и её смех смущал меня, потому что я вслушивалась в него и теряла себя моментально; я вспоминала тёплые ладони Иры и её заботливый взгляд и её яркие замечания и всю Иру, потому что не думать о ней, не вспоминать о ней — невозможно. Я провела с ней не так много времени, но я знаю её лучше любого, потому что Ира плакала при мне, говорила мне о самых страшных вещах, признавалась в самых ужасных секретах, потому что Ира вела себя так, будто это нормально, что я такой — прозрачный, невесомый сгусток энергии, потому что она могла мне доверять, потому что она могла быть собой, и я не могла её за это осуждать. А ещё я не могла её осуждать за моментную слабость, за внезапную злость и резкие выпады, потому что она меня боялась, потому что я была ее кошмаром, признаком того, что она сходит с ума.
И мы оба с Ирой были полностью потеряны, разбиты; до нас никому не было дела лишь потому, что никто не знал, что происходит у нас внутри, насколько разрастается дыра, как много крови впитывается в ткань нашей одежды. Никто не знал, что мы хранили внутри себя. Мы и сами не знали, пока не встретились. И вот, что я могу сказать о Лазутчиковой: она лучшее, что случалось в моей жизни; и это стоит того, чтобы я бежала за ней, чтобы я старалась все наладить, чтобы я могла её успокоить, потому что терять Ирину Лазутчикову — терять собственную жизнь, и тогда дыра внутри меня никогда не заживёт, и тогда мы оба, я и Ира, истечём кровью, а когда кто-либо заметит, то будет поздно.
Я жалела. Я безумно жалела, что не сказала ей ничего раньше, но она могла меня понять: я не хотела пугать её. Я хотела защитить Иру от той силы, что непременно потянет её на дно, что разрушит её до основания, не оставив ничего от прежней Иры, или хотя бы от той Иры, которой она хотела казаться. Я хотела сберечь её от той опасности, которая ждала её, хотела спасти ее от надвигающейся бури, хотела спасти её от самой себя и не втягивать в эту пропасть отчаяния и ошибок, которые нельзя изменить. Я не смогла спасти Несс Аддингтон, я не могу спасти Энди Хауэлла, но я стараюсь, так чертовски стараюсь заставить Иру схватить мою ладонь, унести её из этого ночного кошмара, в котором мы застряли. Я так стараюсь и одновременно боюсь, что не контролирую ничего, потому что я и сама не знала, что была этой бурей, сносящей все на своём пути. Я сбила Иру с ног, и она именно поэтому не хочет протягивать мне ладонь.
Тот вечер в ванной был нашим последним вечером. Там, в одном из шкафов, она искала дневник, который ранее туда запрятала. Я должна был догадаться раньше. Ведь я могла все исправить.
Я смотрю на календарь, висящий напротив моей кровати. Шестнадцатое ноября.
Дверь за моей спиной со скрипом открывается.
***
— И все же, что случается с людьми после смерти?
Бабушка завязывает мне шарф, а затем берет в руки липкую щетку, чтобы убрать пыль с моей кофты. А я все тру свои ладони друг о друга, потому что мне все еще кажется, что они грязные от пола сарая, несмотря на то, что прошло уже четыре месяца.
— Никто об этом не знает, солнышко, — грустно улыбается бабушка, убирая щетку куда-то обратно в шкаф.
— А ему было больно?
Я терплю, пока она расчесывает меня, и сжимаю зубы.
— Нет, — отвечает она тихо. — Он просто уснул.
Бабушка берет мое лицо своими нежными морщинистыми руками. Я почему-то улыбаюсь ей, почему-то мне хочется доказать ей, что я в порядке, что она тоже будет в порядке. Мне хочется, чтобы бабушке тоже не было больно.
— Он ведь не верил в Бога, — хмурюсь я. — Наверное, он выбрал себе другую дорогу.
— Я точно знаю, — выдыхает бабушка. — Что он будет в безопасности, потому что он прожил долгую и счастливую жизнь. Совершенно не важно, во что он верил. Он был прекрасным человеком, а значит, о нем позаботятся, как он всегда заботился о других.
Я вдруг начинаю плакать, и слезы разъедают мои щеки и ладони, которыми я стараюсь их остановить. Я не могу ничего поделать со своими чувствами. Грудь начинает неприятно болеть.
— Почему мы должны умирать? — спрашиваю я, давясь слюнями.
Бабушка заботливо прижимает меня к себе, а я удивляюсь ее стойкости. Я удивляюсь тому, как медленно и спокойно бьется ее сердце.
— Потому что смерть — единственное, что избавит нас от боли.
— Тебе больно? — тихо спрашиваю я.
— Конечно, — отвечает бабушка. — Сейчас сильнее, чем когда-либо, но я скоро буду в порядке. Я знаю, что нужно немного времени.
— Разве эта боль когда-нибудь уйдет?
Я говорю не только о смерти дедушки. Меня начинает тошнить.
— Она не уйдет, — выдыхает бабушка. — Но она утихнет. Ты просто к ней привыкнешь настолько, что однажды перестанешь замечать.
Я хмыкаю:
— Мы должны привыкнуть жить с болью, дожидаясь времени, когда избавимся от нее навсегда. В этом и заключается жизнь и смерть? Все время странное ожидание.
— Некоторым людям больно настолько, что они не в силах ждать исцеления.
— Поэтому они убивают себя?
— Но это не тот выход, которого мы заслуживаем, — она вытирает мои слезы большими пальцами.
— Зачем же терпеть?
— Потому что однажды тебе будет настолько хорошо, что все темные дни, холодные дни растворятся во времени. Тебе будет хорошо, и ты забудешь, какие слезы на вкус. Мы все должны учиться терпению. Мы все должны привыкнуть ко времени.
Я киваю, понимая, что бабушка никогда уже не сможет к этому времени привыкнуть. Я киваю, потому что знаю, что я тоже не смогу.
— Ты справишься, Лиза, — вдруг говорит она. — Что бы там ни было, ты справишься.
— Ты тоже, — улыбаюсь я.
И бабушка снова крепко-крепко сжимает меня в своих объятиях.
***
Шум голосов, топот ног, хлопки закрывающихся и открывающихся дверей меркнут, и вокруг все замирает. Стрелки на круглых настенных часах застывают, от напряжения лопаются лампочки, за окном затихает ветер и, кажется, лучи солнца становятся тусклыми, как если бы кто-то настраивал свет автоматически. Я оцепенела, и все, что я смогла сделать — выдавить из себя слабую улыбку.
Потому что на пороге моей палаты стоит Лазутчикова и крепко сжимает пальцами ручку двери. У неё губы дрожат и покусаны, так что на них засохшая кровь, и я представляю этот медный вкус у себя во рту, потому что так сильно хочу её поцеловать. Волосы запутаны ветром, а невероятная грусть в глазах заставляет меня ёжиться на месте. Это я сделала тебя такой? Это я позволила тебе думать, что моя жизнь важнее твоей? Она в моей рубашке, которая ей большая, натягивает рукава без запонок на маленькие кулаки и стучит ими по бёдрам, как всегда делает, когда нервничает. Она стоит в дверях, колени дрожат, и вся она, как один большой нервный комок, вздрагивающий от каждого шороха в коридоре или писка аппарата, к которому я подключена. У неё порваны джинсы на коленях, а носки кед запачканы чем-то, но я знаю, она никогда их не моет, потому что носит эти кеды только на долгие-долгие прогулки, и я думаю о том, сколько миль она прошла, чтобы найти меня здесь? На её щеке длинный порез, который не заживёт ещё долго.
Я смотрю на неё, такую хрупкую, бледную, напуганную, что мне хочется закрыть её собой, уберечь от всего окружающего мира, но я осознаю, что не могу сделать ни одного движения. Потому что я теперь для нее — всего лишь тело, руки которого прибиты к койке словно гвоздями, и глаза которого плотно закрыты. И я понимаю лишь через несколько секунд, что Ира меня не видит.
Я понимаю это по ее рассеянному взгляду, по тому, как она оглядывает комнату в поиске какого-либо знака. Она смотрит на мое тело, закрыв рот ладонью, чтобы не зареветь в голос. Она все еще стоит в дверях, боясь сделать хоть шаг. Она ищет меня взглядом, но никак не может найти, даже если я прямо перед ней, даже если я держу ее за руку. Мне становится так больно, словно из моей груди вырезают сердце.
— Лиза? — шепчет она.
— Я здесь.
И я клянусь, я клянусь, что она вздрагивает и отшатывается назад.
— Ты не видишь меня? — шепчу я.
Ира плачет и отрицательно качает головой.
— Прости меня, — выдавливает она из себя. — Прошу тебя, Лиза. Прошу, останься со мной.
И она подходит к моей кровати, падает рядом с ней на колени, а я позволяю себе подойти к ней и крепко ее обнять.
— Я не должна была тебя прогонять, — шепчет она.
— Это бы ничего не изменило, — говорю я. — В конце концов, это уже не имеет значения.
— Почему я больше не вижу тебя? Твой голос словно в моей голове.
— Ты видишь меня, — я хмыкаю. — Полумертвую меня в кислородной маске.
Она поднимается, проводит ладонью по моим волосам, касается длинными пальцами моих скул, моего носа, моих губ. Она сжимает мои пальцы и произносит, вытирая слезы со своих щек рукавом моей рубашки:
— Теперь я могу касаться тебя.
Она улыбается. И я тоже улыбаюсь.
— И как это ощущение?
— Будто ты всегда была в моем сердце.
— Так и есть, — смеюсь я. — Почему ты в моей рубашке?
— Я была у вас в общежитии. Боже, — выдыхает она. — Как странно слышать твой голос.
— Почему ты сбежала?
— К тебе, конечно же. Ты можешь меня простить?
— Я и не обижался, — пожимаю я плечами. — А ты? Сможешь?
Она слабо кивает:
— Я кое-что прочитала в дневнике Несс после того, как ты ушла. Она не говорила Эллиоту, что это ты изнасиловала ее. Она также написала, что ты не насиловала её.
— Что? — я широко распахиваю глаза. — Первое.
— Она сказала, что изнасиловал ее лишь Грэм. Возможно, Эллиот не хотел убивать тебя. Мне кажется, он не рассчитал силу.
Я смеюсь от абсурдности ситуации.
— Посмотри, что со мной теперь! — кричу я.
Ира садится на кровать, все еще держа меня за руку.
— Она сказала Эллиоту, что вы с Динно лишь издевались над ней.
— Но я все равно...я все это время думала, что я как-то причастна...я ведь могла...Я все равно пыталась сделать это, надругаться над ней.
— Я знаю, — кивает она. — Знаю, просто...он угрожал,Лиза?
— Грэм? — я тру свое лицо, словно хочу разбудить себя. — Просто ударил несколько раз, — вру я.
Ира пытается понять, откуда доносится мой голос, но я сижу прямо перед ней.
— Когда Несс просила Эллиота пойти в полицию, он отказывался. Он хотел разобраться сам.
— Куда он отвез ее? После того, что случилось.
— На мыс, — опускает глаза Ира. — Он раздел ее, заставил рассказать в подробностях все, что было. Заставил ее отмываться от грязи в ледяной реке, — всхлипывает она. — Заставил ее признать, что она шлюха.
Я жадно глотаю воздух, не в силах восстановить дыхание.
— Он мог убить меня, — говорю я.
— Может, он и правда хотел, — Ира гладит пальцем мою ладонь. — Но Несс никогда не признавала тебя виновной.
— Это не имеет значения, — шепчу я. — Ты вернулась, чтобы рассказать мне об этом?
— Еще кое-что... Феликс вчера нашел предсмертную записку Саймона.
— Записку? — вскакиваю я.
— Сейчас все в порядке, — успокаивает меня Ира . — Ты спасла моего брата, Лиза.
— Тогда почему я все еще не могу спасти саму себя?
Мой голос срывается. И я плачу и кричу так громко, что на этот крик сбегаются врачи, и внезапно появившейся здесь Энди и мой отец. Только они прибежали не потому, что услышали меня. Они прибежали потому, что писк монитора стал слишком громким. Потому что моему сердцу было все тяжелее справляться.
***
— Я понимаю, Владимир, — раздраженно выдыхает Максвелл, засовывая руки в широкие карманы халата. — Я понимаю, как Вам тяжело, но ее тело просто отказывается принимать лекарство. Ее тело...
— Она будет подключена к ИВЛ до тех пор, пока ее сердце не остановится, Вам ясно? Я не буду убивать свою дочь! — отец тыкает пальцем в грудь врачу.
Максвелл сжимает пальцами переносицу. Он хочет что-то ответить, но отец останавливает его, когда в коридоре появляется Ира. Она идет прямо к кофе-автомату. Мой отец провожает ее взглядом, пустым, холодным, будто он вмиг лишился всех чувств.
— Вы услышали меня? — все же спрашивает он.
Максвелл кивает.
— Это будет на Вашей совести, — резко произносит он. — Потому что Вашей дочери больно. И это уже не моя вина.
Ира засовывает купюру в автомат. Она обнимает себя одной рукой, другой жмет на кнопку «латте», затем «шоколадный сироп».
— У тебя ведь аллергия на лактозу.
На этот раз Ира не вздрагивает. Она смотрит за тем, как в маленьком окошке в стакан льется слой кофе.
— Не так много молока — нормально для тебя?
Она еле заметно кивает. Мой отец, стоящий от Иры в нескольких шагах, смотрит на нее некоторое время, будто думает, что же ему такого сказать, но не находит слов, и вскоре его шаги растворяются в шуме больницы. Мы остаемся с Ирой одни.
— Что мне делать? — спрашиваю я.
Ира садится на пол у автомата, и я сажусь рядом, так что мы касаемся плечами. Она мешает кофе и осторожно пьет его через трубочку. На ее губах остается немного шоколадного сиропа.
— Максвелл был врачом моей мамы, — она высовывает обожженный язык. — Так что он уже сталкивался с таким упрямством, как у твоего отца. Мой не хотел отключать маму от ИВЛ, но у нас не было такого количества денег, конечно. Мама об этом знала, поэтому решила уйти сама.
— Она просто решила? — хмурюсь я.
— Я же говорила тебе, — шипит она. — Когда она убедилась, что мы с братьями будем в порядке, она ушла. Она ушла, когда закончила все, что должна была.
— Ты никогда не думала, почему ты видела ее?
— Потому что я была виновата в ее смерти, — Ира прикрывает глаза. — Потому что я должна была умереть, а не она.
— Я знаю, почему Энди хотел убить себя.
Ира кивает.
— Я говорила с ним и с Сарой этим утром.
— И как тебе Сара? — я улыбаюсь.
— Она очень красива. Теперь я понимаю, почему ты влюблена в нее.
— Я не влюблена в нее, — возмущаюсь я.
Ира хмыкает, смотря впереди себя.
— Я уже давно в нее не влюблена, — я обхватываю свои колени руками. — Ведь я забочусь о тебе.
— Заботишься? — она делает глоток кофе. — Ты разбиваешь мне сердце.
— Я делаю это не специально, — улыбаюсь я.
— Пожалуйста, послушай, что я тебе сейчас скажу, — серьезно говорит она. — Энди и Сара устали. Они больше не могут плакать, они больше не могут надеяться, они не могут...думать о тебе, потому что им слишком больно от этого. Энди сегодня сказал: «я бы хотел, чтобы она сделала свой выбор». Ты сделала свой выбор? Даже если это сложно, даже если почти невозможно. Ответь мне.
— Я не знаю, какой выбор, — мой голос тихий и глухой. — Я не могу жить, зная, что разрушила жизнь Несс, Эллиоту, собственным друзьям. Я не могу жить с этим чувством вины...
— Она не винит тебя, слышишь? Она никогда не винила тебя.
— Но она мертва, — выдавливаю я. — Это мы уничтожили ее.
Ира отставляет стаканчик кофе и смотрит прямо на меня, даже не подозревая, что она смотрит прямо в мои глаза. Она поджимает под себя ноги и несильно царапает колени своими ногтями, потому что слишком нервничает. Она говорит:
— Ты не сможешь жить?
— Я не знаю, — всхлипываю я. — Я не могу собраться с мыслями. Я не могу придумать причины, ради которых мне стоит жить. Я не могу придумать себе оправдание, потому что не существует такого оправдание на свете, которое могло бы спасти меня. Мне страшно, потому что я осталась совсем одна, потому что мои собственные воспоминания выворачивают меня наизнанку. Я сама у себя украла свое детство. Я сама себя разрушила, сделала из себя монстра. Я не могу спастись, — я хватаюсь за голову. — Я не могу спастись.
— Ты не одна, — говорит Ира, понижая голос.
— Я мертва с тех самых пор, как прикоснулась к Несс, к ее телу...
— Лиза, — перебивает она. — Мы обещали друг другу, что друг друга не оставим, что когда ты проснешься, мы справимся со всем вместе.
— Но я не хочу просыпаться! — выкрикиваю я.
Эти слова больно ударяют Иру.
— Ты пережила слишком многое, чтобы просто сдаться! — ее голос срывается, но она все еще держит себя в руках.
Я смотрю на свои руки, желая придушить себя.
— Лиза, — зовет Ира, вертя головой. — Ты здесь?
— Да, — тихо проговариваю я.
— У нас осталась целая Вселенная. Неужели ты забыла?
— Разве Вселенная хочет, чтобы я существовала?
Ира слабо улыбается, заправляя свои пряди волос за уши. Она выглядит такой усталой, такой маленькой, так что мне становится слишком стыдно за свое поведение.
— Ты лучшее, что случалось с этой Вселенной, Лиза.
Мы оба смеемся. Но наш смех такой слабый, ненастоящий, что становится больно.
— Ты спасла меня и мою семью, — говорит она. — Позволь мне помочь тебе. Давай вернемся в палату?
***
— Нам всем нужно двигаться дальше, — Грэм открывает дверь бара.
Ветер приветствует нас, окружает вихрем, но мы не сдаемся, пробиваемся через толпу людей и идем по узкому тротуару, почти касаясь плечами. Мы с Грэмом одного роста. В детстве он казался мне великаном.
— Я больше не хочу ни о чем жалеть, — продолжает он, засовывая руки в карманы. — У меня нет на это сил.
— Когда я вспоминаю, какими мы были ублюдками в детстве, у меня появляются силы для того, чтобы убить себя.
Грэм немного смеется. Мы переходим дорогу.
— Я всегда завидовал тебе, — вдруг говорит он, и меня эти слова ударяют, как молния. Я застываю посреди пешеходного перехода. — Дочь богатеньких родителей с любящими бабушкой и дедушкой, — он хватает меня под руку и выталкивает с дороги на тротуар. — Ты была еще ребенком, а я был потерянным тупым подростком, которого уже ничего не могло исправить.
— Поэтому ты решил разрушить мою жизнь, — почему-то улыбаюсь я.
— Потому что моя была разрушена, — пожимает он плечами и двигается дальше. — Очень эгоистично, да? Но если живешь в этом мире, кем только не приходится быть.
— И как сейчас твоя жизнь? Все еще разрушена?
Он смотрит в темнеющее небо, а затем переводит взгляд на меня:
— Меня ничто не сможет уничтожить, Андрияненко.
— Даже собственная совесть?
— Я уничтожил ее первой, — хмыкает он.
Мы подходим к вокзалу, полному людей и их голосов, полному жизней — разбитых и склеенных воедино.
— Нас никто не сможет убить, потому что мы это уже сами сделали. Поэтому продолжай существовать.
— Хороший совет.
— Нет, я серьезно, — он ищет глазами кассы, где купит билет в один конец. — Я знаю, что ты справишься. Ты всегда справлялась.
— Спасибо, Грэм, — грустно выдыхаю я.
Он хлопает меня по плечу и громко смеется. Мне становится легче.
***
— Смотри, — шепчет Ира. — Это твое тело. В проводках, обколотое иголками, тихое, неподвижное, но это все еще твое тело. Вокруг тебя много цветов, открыток и подарков, потому что людям не плевать тебя. В коридоре твои друзья и родители, с тобой — я, сбежавшая из дома в одной футболке. Ты не одинока, даже если тебе иногда так может казаться. Мы не оставим тебя.
Я все еще дрожу от холода или от слов Иры, в этом я была не уверена. Я смотрела на свое страдающее тело, выдохшееся, уставшие. Я смотрела на синяки под глазами, на опухшее лицо, на худые запястья и синие следы на ладонях, потому что кто-то слишком крепко держал меня за руку. Скорее всего, это была я сама.
— Ты слишком строга к себе, — говорит она. — Ты слишком импульсивна. Тебе нужен контроль.
Я улыбаюсь.
— Мне нужна ты, Ира.
Она застывает, смотрит смущенно в пол. Ее щеки краснеют, и она прячет пальцы под рубашку.
— Я хочу увидеть тебя, — тихо говорит она. — Настоящую тебя. Прошу тебя, очнись.
— Оставишь меня? — прошу я. — Я хочу побыть одна.
Она слабо кивает.
— Это твой выбор, призрак.
Я киваю, ухмыляясь. И Ира оставляет меня.
Я хотела сказать ей: «прости меня», я хотела сказать: «знай, что я всегда буду той, кто будет зажигать свет в твоей спальне и позволять тебе чувствовать себя комфортно», я хотела сказать: «потому что я люблю тебя». Но я струсила. Потому что у меня все еще есть выбор, и давать ложную надежду Ире — худшее из того, что я могу сделать.
Я разглядываю открытки, которые мне приносили люди, посещавшие меня в течении этого месяца. Наша общая фотография с Сарой, где она сидит на моей шее на каком-то из фестивалей, открытка от тети и дяди, открытка от Паркера. Я смотрю на букеты цветов, лепестки с которых медленно начинают опадать и вянуть. Я смотрю на свое тело, которое ненавидела слишком сильно, но которое всегда любило меня, охраняло меня. Я смотрю на саму себя, и мне уже не кажется, что я себе принадлежу.
Но у меня все еще есть время, и когда я чувствую боль в своем животе, я понимаю, что его осталось слишком мало. Я сажусь на кровать, сжимая руками кровоточащую рану, которая теперь не внутри меня, которая проходит сквозь меня. Мои руки в крови, и я плачу, потому что кровь впитывается в мою одежду, в простыни, в мое тело. Я плачу, потому что знаю, что это конец.
Я снова стою где-то у пропасти, и меня пугает её бесконечность, меня пугает то, что я не знаю, что будет со мной, когда я выберу между двумя путями-вариантами. Я либо шагаю в эту бездну, и мой крик разносится на тысячи километров (хотя возможно, что его не услышу даже я), либо я отхожу на шаг назад, и мне страшно, что я могу споткнуться. И я не знаю, что из этого тот путь, который мне нужен, который спасёт меня, унесёт из этой Вселенной, заполненной тиканьем часов, чьим-то плачем и стуком моего сердца. Бум-бум-бум. Я почему-то мечтаю, чтобы от меня ничего не осталось.
Что будет, если я выберу смерть? Или смерть, в конце концов, выберет меня? Мои родители меня похоронят в дорогущем смокинге, будто это имеет значение, и все будут плакать, будто это тоже имеет значение, но, на самом деле, плакать они будут ради себя, чтобы вместе со слезами отпустить всю боль. И Энди будет расстроен, а Сара — пропадёт, и я не могу их оставить так просто, потому что внутри меня все ещё теплится надежда на то, что я им нужна, что я могу менять их жизнь. Но смерть все остановит, она изменит все до основания, и не оставит ничего прежнего, потому что это прежнее не будет уже иметь значения. Но могу ли я выбирать смерть? Я много о ней знаю, и знаю, что это бывает слишком тяжело — почти невозможно сделать шаг в эту бездну. Я много знаю о смерти. Я знаю, как это больно, когда ты умираешь, и как это легко — смириться с тем, что твоё время настало. Что самое трудное в смерти — у тебя нет выбора, тебе придётся, ты должен будешь пожертвовать всем и сделать шаг вперёд. Но ещё я знаю, что именно у меня выбор есть.
Я много знаю о смерти, но я совсем ничего не знаю о жизни, потому что меня ждёт невероятное перевоплощение, и жизнь будет слишком трудной, чтобы захотеть в ней остаться, если мне не сотрёт память, хотя это будет лучшим подарком судьбы. Я ничего не знаю о жизни, это одновременно радует и пугает, потому что меня ждёт неизвестность из таких, что заставит измениться не только людей вокруг меня, но и саму меня, в то время как смерть меня и не коснётся: я просто исчезну. Так должна ли я сделать шаг вперёд или шаг назад? И неизвестность ещё не была такой привлекательной.
Но несмотря на то, что у меня действительно есть выбор, моё время ещё не пришло. Даже если моя Вселенная взорвется и заденет всех, кого я люблю, это уже не имеет значения. Поэтому, именно поэтому
я делаю шаг.