11.
***
— Тебе было больно? — спрашивает Ира, смотря на меня.
Я вспоминаю, как снова теряла сознание, как напрягались мои мышцы, как сильно колотилось сердце, будто вот-вот должно выскочить из моей груди, оставив огроменную дыру, которую больше никогда нельзя будет заделать. Мне было так больно, что я не могла вздохнуть, будто меня били по моей груди, не давая никакой возможности набрать воздуха, так что все, что мне оставалось, это пытаться не сойти с ума от страха. Мне было так больно, что я кричала и кричала, пока мои слезы жгли мои щеки. Мне приходилось считать свой пульс. Бум-бум-бум. Мне казалось, что я могла взорваться. И вспоминая о той боли, я снова ее чувствую покалываниями в области грудной клетки. Я никогда от нее не избавлюсь.
Я не рассказываю Ире о том, что готова была умереть сегодня утром, лишь бы не чувствовать себя так ужасно, но я просто спрашиваю:
— Ты просто лежишь здесь?
Она устала. Ира только что выкинула атлас, цветы из трёх ваз, которые ей подарил мистер Дин несколько недель назад, и мягкую игрушку от него же. Когда она кидала плюшевого зайца в черный мусорный мешок, я заметила, что на его лапе была приклеена записка: «оставайся чудесной».
— Мне иногда хочется лежать здесь, — она стучит ладонью по кафелю.
— Чего я ещё о тебе не знаю?
— Я люблю крем-брюле, «Войну и Мир» и ледяной спрайт. Мне нравится, когда в комнате холодно, поэтому я открываю окна на ночь, а ещё я люблю много света, люблю только светлые оттенки и сегодня я простилась со своей симпатией к учителю. Я не должна была все это от тебя скрывать?
— Это меня не касалось.
— Я ведь тоже о тебе многого не знаю. Абсолютно ничего. Я знаю, почему ты одинока, знаю, как тяжело тебе справляться с самой собой, но я не знаю, что первым делом ты делаешь, когда просыпаешься или какую музыку ты любишь. Ты думаешь, это важно?
— Ответь мне, и я знаю, что я буду абсолютной идиоткой, если спрошу об этом. Но почему ты иногда вызываешь рвоту?
Ира пялится в потолок, и на ее лица появляется улыбка.
— Потому что тогда я точно знаю, что имею контроль над своим телом.
— Это странно.
— Я неидеальна.
— Нет, идеальна.
Она смеется.
— Назови пять, — говорю я.
— Нежно-фиолетовый, волшебство, губы, Сквозь Вселенную,боязнь неизвестности. Твоя очередь.
Она проводит пальцами по моим волосам, точнее, хочет этого, но ее пальцы просто окутывает холодная дымка.
— Темно-синий, предательство, твои руки, Печально,лживость.
— Как-то все грустно, — фыркает Ира, кладя ладони на свой живот. — Ты думаешь об Энди?
— Думаю.
— Это правда, что ты спала с Сарой?
— Конечно нет! — выкрикиваю я. — Энди придумал это, лишь бы у него было оправдание. Он хотел расстаться с ней, но не мог найти повод. Это же гребаный Энди...
Ира улыбается несколько секунд, но я улавливаю это недоверие в ее голосе:
— Ты простила его?
— Простила.
— Ты простила себя?
— Нет, — и я сжимаю пальцами переносицу, чтобы не заплакать.
***
Энди перенял у меня привычку поднимать воротник пальто, от чего мне почему-то стало смешно. Я скинула это все на нервы, потому что, на самом деле, он много вещей у меня забирал без возврата:
— Пачки сигарет
— Футболки
— Это пальто
— Зарядку для телефона
— Учебники
— Сару, которую я увидела первой
— Мысли о том, что я чертовски одинока.
Он помахал Ире рукой, но та увидела его намного раньше. Она узнала его по моим рассказам: «он высокий, кучерявый и, скорее всего, в его зубах будет сигарета». Энди меня не подвел. Он улыбнулся Ире, вытаскивая незажженную сигарету изо рта, положил ее в карман моего пальто и зачем-то тяжело вздохнул:
— Привет.
— Привет, — улыбнулась Ира и покраснела.
— Рад встрече, — он покачивался на каблуках туфель.
Ира что-то буркнула в ответ, хотела взглянуть на меня, но не нашла идеального момента для того, чтобы обернуться. А я стояла там, неподвижная, запечатывала свои кровоточащие раны и понимала, что никогда не смогу справиться с этой тяжестью внутри меня. Я пыталась не закричать, я пыталась не наброситься с кулаками на Энди, потому что это он виноват, потому что это он пришел так поздно, потому что...потому что мне нужно было свалить свою вину хоть на кого-нибудь, потому что я хотела оправдать себя, оправдать все годы, когда я сходила с ума от одного только факта: «я монстр». Я монстр. Я монстр. Я монстр.
Посмотри на меня, Энди. Скажи мне, что я сволочь, скажи мне, что я недостойна жить, и это будет абсолютной правдой.
Но вот что еще было правдой: мой лучший друг не слышал меня, не видел меня, он не знал, что я нахожусь рядом с ним. Он стоит и улыбается, а мне хочется разбить его лицо, выбить ему все зубы. Мне хочется прореветь: «почему ты улыбаешься? тебе же так больно внутри!»
***
— Ради чего ты просыпалась по утрам каждый день? — спрашивает Ира, рисуя пальцем на белом кафеле цветы.
— Мне казалось, что я должна, — пожимаю я плечами. — Что у меня есть какое-то предназначение.
— А на самом деле?
— Просто я не знаю как по-другому. Я открываю глаза и вижу перед собой потолок общежития, я чувствую на себе лучи солнца, чувствую всю тяжесть своего тела, думаю о том, что будет, если я не поднимусь с кровати, что изменится в моей жизни и...знаешь, мне кажется, изменилось бы все на свете. Если бы я однажды сказала себе: «перестань делать то, что ты ненавидишь, быть тем, кем ненавидишь быть, общаться с людьми, которых ненавидишь», то вся планета сошла бы со своей оси, — я показываю пальцами шар и трясу руками. — Моя собственная планета. Все вокруг бы взорвалось, вся моя Вселенная. Бум-бум-бум. Если бы я однажды сказала себе: «прекрати притворяться», я бы тоже взорвалась.
— А что насчет предназначения? — Ира поднимает ногу и касается пальцами краев умывальника.
— Его нет, — улыбаюсь я. — Это все глупая выдумка, ловушка. Если бы все люди на свете понимали, что у них нет никакого смысла, они бы массово начали убивать себя. Великая депрессия в масштабах всего мира.
Ира усмехается.
— Потому что умирать проще, чем жить и надеяться, что у тебя есть предназначение.
— Тогда почему ты хочешь вернуться обратно?
— Потому что я все еще надеюсь.
Я долго смотрю на нее, и ее губы алого цвета, и глаза мокрые от накатывающих слез, а волосы разбросаны по кафелю ванной, и она так красива, что в моей голове только ее имя. Ира — мое предназначение. И я улыбаюсь, хотя внутри меня кровоточащая дыра.
***
— Я чувствую невероятную тоску каждый раз, когда оборачиваюсь и говорю: «Эй,Лиз, ты не брала мою...» или когда я возвращаюсь после учебы, кидаю рюкзак и кричу на всю комнату: «угадай, что случилось, Лиз!», а в ответ тишина, и кровать его заправлена так аккуратно, что мне тошно: он ведь никогда не заправлял за собой кровать. За неё это сделала ее мама, а еще забрала несколько вещей, так что теперь ее половина почти пуста. И мне кажется, что эта тоска будет длиться вечно. Потому что я больше не просыпаюсь от его громкого возгласа: «впереди наш ждет ахрененный день!» и не вижу ее перед сном, когда она слушает своих Колдплей. Потому что я остался один, а последнее, что я сказал ему, было: «мне от тебя ничего не нужно», хотя, на самом деле, я без него вообще не справляюсь. Вот, почему я не могу прийти к нему в больницу, потому что видеть его таким — заставляет меня ненавидеть себя. Это все заставляет меня ненавидеть себя, будто я должен был ее встретить, будто ее задержка на пять минут где-то на улице должна была меня потревожить. Я заволновался спустя час. Целый час, представляешь? И я ненавижу себя за то, что не могу подойти к ней хотя бы на метр. Она не скажет мне: «как тренировка?», не скажет: «ты тупой засранец», не скажет: «поужинаем в пиццерии?», «сходим на футбол?», «что насчёт того, чтобы пропустить пару предметов, можем поехать в центр, покататься музыку послушать?». Она не скажет: «я все еще ненавижу тебя, потому что ты не попрощался со мной, потому что мы сильно поссорились». Она не скажет мне этого, она не услышит, что скажу ей я, она не поймёт, что я стараюсь изо всех сил продолжать быть где-то между нервным срывом и кризисом младшего возраста. И я трус, не так ли? Потому что моя лучший подруга умирает, а я продолжаю существовать и вести себя так, будто это она меня предала, оставила здесь в одиночку, хотя на самом деле, это я ее предал. Потому что прошёл целый час, прежде чем я решил позвонить ей, потому что я сказал ей такие вещи, о которых я жалею. Прошёл целый час, а мне было плевать, даже если она вообще не явится домой.
— Ты не предал меня, — я шепчу.
— Ты не предал ее, — повторяет Ира, смотря в пол.
— Я не могу избавиться от этого.
***
— Я все еще помню твое выражение лица, когда ты застыла с кочергой, — мы смеемся. — А когда она прошла сквозь меня, так вообще. На самом деле, я и сама очень испугалась.
— Испуганная девочка с кочергой — оружие массового истребления.
— Оружие истребления мертвых девочек.
— Ты не мертва, прекрати! — и она толкает меня в бок, но зря. — Ты просто...
— На грани.
— Ты не на грани, — фыркает она. — Ты будешь в порядке.
— А как же ты?
— Я тоже справлюсь.
И она утыкается носом в мое плечо.
— Помнишь, какой сегодня день?
— Двадцать семь дней моей комы.
***
— Как вы познакомились? — спрашивает Энди, стуча пальцами по своему стаканчику с холодным чаем.
Лед бьется о бумажные стенки, и пальцы Энди замерзают.
— Здесь, в Азове, — отвечает Ира, и они не сводят друг с друга глаз. — Мы жили в одном районе, а когда она перестала приезжать, то общались в интернете. Когда я узнала, — её голос немного дрожит из-за нервов; Ира не привыкла лгать. — Когда я узнала, что он попал в кому...а затем Грэм...
— Что ты о нем знаешь? — Энди немного напрягся.
— Они дружили в детстве, причём довольно крепко. Лиза говорил, что они должны были с ним встретиться, но я не знала, пошла она на эту встречу или нет.
— Она сомневалась?
— Да, — отвечаю я.
— Да, — повторяет Ира.
На двери звенят колокольчики, и шум в кофейне стихает, будто по щелчку.
— Почему?
Ира оборачивается, когда я тихо шепчу: «Дженнифер», и она подскакивает, оборачиваясь так резко, что задевает стакан Энди рукой, и чай проливается на моё пальто, впечатывается в капли крови. Энди тоже подскакивает, тянется за салфетками, но затем замирает, смотря на меня. То есть, прямо на меня, прямо в мои глаза, и мне становится не по себе, так что я тоже встаю. Энди переключается на Дженнифер и Иру, смотрящих друг на друга. Ощущение, что они направили друг на друга дула пистолетов, и теперь ждут, пока кто-нибудь из них выстрелит.
— Это кто? — хмурится Дженнифер, показывая на Энди.
— Мой знакомый.
— Точнее, я друг ее подруги.
Мне хочется кинуть в него подставку для салфеток, чтобы он заткнулся. Или стул, чтобы расколоть его череп.
— Какого друга? — щурится девушка.
— Лизы.
— Лизы? — Дженнифер проглатывает моё имя и морщится, будто оно слишком горькое на вкус. — Какой?
Ира знает, что ей не стоит произносить моё имя, но Энди знает, что он должен это сделать, потому что это чертов Энди, и его рот никогда не закрывается.
— Андрияненко , конечно, какой ещё, — он вытирает пальто кипой салфеток.
Я падаю обратно на стул, и он скрипит подо мной, будто чувствуя весь мой вес. Энди снова кидает на меня взгляд, а я нервно сглатываю, и дышать становится тяжелее в тысячу раз.
Дженнифер удивленно хлопает ресницами, а потом хватается за спинку рядом стоящего стула, и она вот-вот рухнет на пол. Ира тянет к ней руку, но та отшатывается назад, задевая чей-то столик.
— Откуда ты ее знаешь? — шипит Дженнифер.
— А ты вообще кто? — Энди не нравится, когда чужие люди внезапно врываются в его жизнь.
Этот поединок взглядов, и грустные глаза Иры, и моя рука на плече моего лучшего друга. Я чувствую под пальцами ткань пальто, мышцы Энди, и его дыхание слишком тяжёлое для опустившихся плеч. Дженнифер, в свою очередь, обескуражена. Она не знает, куда деть свои руки, куда деться самой, потому что она знает меня и она знает, что произошло, но ничего не может сделать. Я шепчу: «Дженнифер, Дженнифер, Дженнифер», и её имя растворяется в гуле, стоящем в кофейне, и в этих немых вопросах, повисших в воздухе, словно не ударившие молнии, ток, не коснувшийся земли. И все вокруг застыло и не собиралось возвращаться обратно, пока Дженнифер не дошла до грани, после которой остаётся прóпасть.
— И чья ты ещё подруга? Грэма Гастингса или бедняги Эллиота? Ира, тебя здесь не было, когда...
— Эллиот? — Энди ударяется бедром о край стола, но не чувствует боли, потому что эмоциональная затмевает физическую, и с этим ничего нельзя поделать. — Почему вы говорите обо всех этих людях?
А откуда ты знаешь его, Энди? Это нужно заканчивать, все зашло слишком далеко, и Ира из этого не сможет выбраться.
— Отстаивай свою точку, Ира, — зачем-то шепчу я.
Но эта самая точка — точка невозврата. И я втянула Иру в круговорот событий, лиц, разговоров, что тянет её на дно, все глубже и глубже. Только это я задыхаюсь вместо ней.
— Мы должны поговорить, — начинает Ира.
— Должны, — поддерживает Дженнифер, и в уголках её глаз собираются слезы.
На секунду мне кажется, что с того момента, как мы были детьми, а Несс была жива, Дженнифер оставалась в Азове — ничего не изменилось, что мы все ещё сидим на мысе до тех пор, пока не замерзнем, что мы просто уснули на скользком камне, и вся наша жизнь после — затянувшийся кошмар. Мне показалось, что никого из нас уже не существует, что все это — фантазия моего больного мозга, что это какой-то фильм ужасов. Я почувствовала, как сильно хочу вернуться обратно, в свою скучную одинокую жизнь. Я хочу, чтобы мы с Энди курили на крыше общежития, чтобы Сара танцевала под свои любимые песни Гориллаз, чтобы я просыпалась, чтобы я пила, чтобы я смеялась и плакала. Я так устала от этой путаницы, от жизни, которая мне теперь предназначена, от того, что я это заслужила.
Я шепчу: «Дженнифер, Дженнифер, Дженнифер» и думаю о том, почему не могла вспомнить о ее имени. Почему из моих воспоминаний стерлось все, кроме рыжего цвета ее волос, кроме ее звонкого голоса? Почему важный когда-то для меня человек стал совершенно чужим, незнакомцем, прохожим? Почему ты, Дженнифер?
***
— Но ведь «тридцать дней***» — это всего лишь обычай, не так ли? — спрашиваю я.
— Лиза, ты в порядке, — закатывает она глаза. — Такие глупости не могут относиться к тебе.
— Глупости? — хмыкаю я. — Ты все еще считаешь произошедшее со мной глупостью?
— Не важно, сколько прошло дней, важно, что мы успели сделать за это время, понимаешь?
— А что мы успели, Ира? — я переворачиваюсь на бок, и если придвинусь ближе, то буду касаться лбом плеча девчонки.
— Ты спасла меня от изнасилования, спасла Саймона от предательства, ты помогла мне разобраться в себе и в своих друзьях, ты...
— Тогда почему я все еще здесь?
Мы затихаем.
— Скажи, почему ты сомневалась, идти на встречу с Грэмом или нет?
— Потому что он — мой билет в прошлое, которое я ненавижу.
— Ты просто испугалась воспоминаний?
— И не зря. Посмотри, где я теперь!
***
— Я вернулась в Азов, когда мне было двенадцать, — Дженнифер размазывает капли, стекающие по ее стаканчику. — Дом уже пустовал, а Несс была мертва уже два года. Никто не сказал мне об этом, никто не хотел мне об этом говорить, потому что я была совсем маленькой... Я не видела свою подругу около шести лет, и оказалось, что больше никогда не увижу, — она вытирает мокрые пальцы о салфетку и снова тянется к своему стакану. — В городе были слухи, что Несс положили в лечебницу, но наша семья знала правду, потому что мы были близки с Аддингтонами. Они переехали в Сочи, Эллиот на тот момент уже заканчивал Ростовский университет, и в Азове не осталось никого из моего детства. Грэм переехал в Ростов, его друзья — в другие города. Я осталась здесь совсем одна, и мне пришлось жить с той мыслью, что моя лучшая подруга покончила с собой. Я ведь до сих пор не знаю, почему.
Тебе не нужно об этом знать, Дженнифер. Тебе не нужно разбитое сердце.
— Я несколько раз заходила на страницу Лизы в Вк , но я никак не могла решиться написать ей, спросить, что произошло, почему все разрушилось. Я просто боялась того, что она может мне рассказать. Я боялась, что правда заставит меня себя ненавидеть.
Что могло измениться, если бы однажды Дженнифер осмелилась связаться со мной? Взорвалась бы та Вселенная, полная страхов, сожалений и саморазрушения?
У Иры так громко бьется сердце, что я не слышу ничего, кроме этого стука. Бум-бум-бум.
— Я видела, как хорошо она живет, я знала, что она счастлива. Университет , друзья, популярность...а я так сильно ненавидела ее за то, что она может знать причину ее смерти, что она может быть причастен к этому...я так ненавидела себя за то, что я бросила Несс здесь.
— Я не знала, что она мертва, — отвечаю я тихо. — И я не была счастлива.
— Когда я увидела рядом с домом Аддингтонов грузовик, новую мебель, тебя, — она смотрит на Иру и тянет к ней ладонь, но та резко убирает руку. Ира касается моих пальцев. — Мне хотелось подбежать и разрушить это, мне хотелось поджечь этот дом, сломать все будущее, которое ему предстоит пережить. Я начала дружить с тобой лишь потому, что думала, ты можешь знать причину смерти Несс. Я начала дружить с тобой, потому что могла возвращаться в этот дом и переживать все с самого начала, все свое детство. Несс, Лизу, Эллиота, будто это могло помочь мне избавиться от сожаления. А затем я влюбилась в Саймона, а ты стала моей лучшей подругой, и все стало налаживаться. Я узнала, что Саймон гей, — я смотрю на Энди. — И весь мир, который начал восстанавливаться, рухнул, как карточный домик, — я смотрю на Энди. — Мне просто казалось, что это ты во всем виновата, — Дженнифер начинает плакать. — Я знаю, что я не должна была так думать. Но мне нужна была помощь, а я боялась сделать хоть что-нибудь, попросить о ней, сказать о том, что мне больно, — Энди смотрит прямо на меня. — Мне жаль, что я оставила Несс, мне так жаль, — ее всхлипы становятся все громче. — Мне так жаль, что Лиза в коме, — я проглатываю горечь, и мне становится тошно. — Даже если прошло так много времени, мне все еще жаль.
Энди проводит рукой по щетине, и его глаза красные, будто он только что плакал. А еще Энди опускает воротник. Ира держит под столом мою руку, а другой обнимает себя за живот, будто сдерживая внутри себя все чувства. Энди вытирает слезы Дженнифер кипой салфеток, размазывая ее макияж.
— Принцип домино, — Энди смотрит в окно. По стеклу начинают бить капли дождя. — Несс — первый элемент цепи. И вы — стоите в этом ряду, а затем кости начинают падать.
— А кто последний элемент? — спрашивает Ира.
— Лиза.
***
— Хватит выдумывать, — стучит в дверь Феликс. — Ты опять лежишь на полу?
— Я не вижу в этом ничего страшного, — но Ира все равно встает, и я больше ее не касаюсь.
— Это не страшно, это странно, — голос Феликса немного затихает, будто он отошел от двери на несколько шагов. — Я хочу поговорить с тобой.
— Это не к добру, — шепчет мне Ира и открывает дверь ванной.
***
Энди щелкает зажигалкой, и на конце его сигареты зажигается маленький оранжевый огонек, освещающий маленькую часть его лица, и его руки. Он выдыхает дым и зажимает пальцами сигарету, так что теперь огонек освещает край лавочки. Я сижу между Энди и Иры, и они касаются моих коленей своими, и Энди дышит почти мне в шею, а голова Иры почти на моем плече. Это напоминает мне о времени, когда мы так гуляли с Сарой. И я тоже садился между ними, и они были влюблены друг в друга, так что я была третьей лишней и доставала их этим.
— Мне жаль, что ты ввязана во все это, Ириш.
Он называет ее «Ириш», как не делал никто, потому что Энди никогда не был таким, как все, он всегда придумывал что-то новое, он всегда хотел отличаться от целого мира. Именно он подружился с одинокой мной, хотя никто не хотел. Потому что Энди тоже был одинок. Потому что его никто не понимал.
— Я не думала, что все так получится, — говорит Ира, и из ее рта идет пар. — Мы не должны были обсуждать всё именно сейчас.
— Хорошо, что вы сделали это сейчас. Нельзя с таким тянуть. Ты, — он затягивается сигаретой. — Ты злишься на нее?
Ира неуверенно пожимает плечами.
— Я злюсь на саму себя.
— Не нужно, — хмурится Энди, смотря как ветер подхватывает пепел. — Хотя я тоже на себя злюсь. Мне кажется, это просто заложено внутри — злоба на себя, ненависть, потому что мы неидеальны, и нас это раздражает. Не существует ни одного человека, который бы любил себя полностью, целого, такого, какой он есть. Это ведь нормально, да? Злиться на себя? Винить себя? Это нормально.
— Скажи, Энди, — Ира поднимает взгляд. — Ты когда-нибудь ненавидел себя настолько, что хотел, чтобы все закончилось?
Она попала прямо в его сердце, и я это чувствовала. Потому что Энди напрягся, и начал затягиваться несколько раз, потому что он хотел выдохнуть с дымом все свои чувства, и, конечно, ничего не получилось. Я никогда не говорила Ире о той ночи, когда Энди хотел убить себя, я просто боялась ей об этом сказать. Возможно, та ночь мне все еще казалась слишком нереальной.
— Если бы не Лиза, все бы закончилось.
Ира аккуратно касается моего плеча, но это должно выглядеть так, будто она проводит пальцем по спинке лавочки.
— Когда у нас происходит что-то невероятное в жизни, допустим, концерт нашей любимой группы или звездопад, который мы застали, сидя на крыше общежития, или длительное путешествие по разным городам мира невероятной красоты, я всегда говорю: «это то, ради чего стоит жить». Когда я падаю на землю и разбиваю себе что-нибудь, когда я напиваюсь до рвоты, прости, что говорю это, когда я так злюсь, что стучу кулаками по стене, когда мы бежим от кучки пьяных головорезов по темным переулкам, Лиза говорит: «это то, ради чего стоит жить». И когда я вспоминаю день, когда я был на грани того, чтобы все закончить, мне кажется, что я повторял себе эту фразу раз за разом. Если бы не тот момент и эти слова, я бы считал себя слабаком. Потому что справиться с состоянием отчаяния — тяжело, оправиться после него — еще тяжелее. Потому что каждый наш день — это то, ради чего стоит жить. И я все еще ненавижу себя настолько, что хочу, чтобы все закончилось, но что-то мне позволяет оставаться.
— Надежда, что все станет лучше? Мысль о том, что у нас впереди еще куча дней, ради которых стоит жить, — шепчу я.
Ира повторяет мои слова.
— Лиза сказал бы точно так же, — улыбается Энди и тушит сигарету о край лавочки.
***
— Меня просто беспокоит ваше поведение в последнее время, — Феликс сжимает в руках кухонное полотенце.
Ира становится к окну, и за ее спиной — голые деревья и дома, в которых медленно зажигаются огни. Небо постепенно окрашивается в ярко-оранжевый свет, и полоски облаков растворяются в свете угасающего солнца. Розовые обои кажутся красными, волосы Иры — рыжими, и будто огоньки пламени, солнечные лучи, ползут по полу, добираясь до меня и проходя сквозь.
— Ты-то всегда была странной.
Ветер за окном все сильнее, но мы в безопасности. Я слышу, как открывается дверь гаража внизу и глохнет мотор машины. Старший Лазутчиков вернулся с работы.
— Но Саймон никогда еще не был таким депрессивным и замкнутым. Ты помнишь, чтобы он когда-нибудь пугался, когда его зовут Саем? Он вздрагивает каждый раз...
Из-за стены слышится, как Саймон тихо стучит по барабанам.
— Почему ты не можешь поговорить с ним об этом?
— Потому что он говорит, что он в порядке. Ведет себя как подросток, — Феликс трёт лоб. — Я думал, это время у него прошло.
— Ты же его лучший друг, — цокает языком Ира. — Поговори с ним.
— Что я должен сказать? Как я должен поддержать его?
— Просто скажи, что ты любишь его таким, какой он есть.
Феликс на секунду застывает, сжимает в кулак полотенце и тихо проговаривает:
— Кажется, я понял, к чему ты клонишь.
Ир целует его в макушку. За стенкой Саймон перестает играть.
Дверь комнаты Иры распахивается, и на пороге появляется старший Лазутчиков, держа в руках кожаные перчатки. Он улыбается несколько секунд, а потом произносит:
— Во-первых, Феликс, где обед...во-вторых, Ира у меня не очень хорошие новости по поводу твоей подруги.
И заходящее солнце перестает освещать комнату.
***
— Иногда все может разрушиться за одну ночь, понимаешь? — Энди снова курит.
— Но так же все может вернуться на свои места. Обратно.
Он улыбается уголком губ, и в его руках мобильный телефон. Экран загорается, и я замечаю сообщение от Сары, но он не отвечает на него, даже не читает, а просто прячет телефон в карман.
— Мне кажется, что я чувствую ее, — вдруг произносит Энди. — Целый день, будто он где-то рядом.
Я сижу прямо рядом с тобой, лучший друг. Я держу тебя за рукав пальто. Я все еще жива.
— Спроси, откуда он знает об Эллиоте, — прошу я, оборачиваясь к Ире.
И она спрашивает.
— Он приходил в общежитие, — и Энди затягивается сигаретой.
***
— У него сегодня останавливалось дыхание.
Отец Иры держит ее за плечи, чтобы она не свалилась. Они стоят на веранде, и ветер обдувает их с обоих сторон. Внутри дома гремит посуда, я слышу обеспокоенный голос Саймона.
— Температура тела и артериальное давление понизились. Если бы не его друг, находившийся рядом, и успевший позвать врачей, она бы скончалась.
— Что теперь?
— Его жизнь поддерживается за счет стимуляции сердца и все еще за счет искусственной вентиляции легких.
— А ее родители? Ты что-нибудь слышал о них?
— Я просил Майкла рассказывать мне о состоянии Андрияненко и больше я не могу тебе ничего сказать.
— Спасибо, пап.
И когда он уходит, она оборачивается ко мне. И в ее глазах звезды.
***
— Он пришел в общежитие и попросил позвать Лизу, а консьерж позвонил мне. Я так быстро собирался, что выбежал в разных кроссовках. В общем, этот странный парень говорил о том, что он знает Лизу с самого детства, что он лучший друг Грэма, что он приехал повидаться и что-то в этом роде. Тем же вечером Грэма не стало.
— Пусть звонит в полицию! — подскочила я.
— Тебе стоит позвонить в полицию... — произнесла Ира с ноткой недоверия в голосе.
— Это он, — всего лишь прошептала я, закрывая лицо руками. — Это он.
***
В моих пальцах гирлянда светится так тускло, что она освещает лишь половину кровати Иры, вся остальная комната — во тьме.
— Лампочки перегорели? — спрашивает она, открывая окна настежь.
— Не знаю, — я пожимаю плечами, поднимаясь на ноги.
Я подставляю под ноги подушки и тянусь к светильнику, а когда дотрагиваюсь до лампочки, то она даже не загорается. Мы с Ирой смотрим друг на друга и нервно срываемся с места.
— Это какая-то шутка? — хмурюсь я, касаясь настольной лампы в гостиной, которая трещит первые секунды и выпускает искры, но не загорается до конца.
— Ты не думаешь, что...
— Не думаю! — отрезаю я, залезая на стол в столовой, чтобы дотянуться до плафона.
Я откручиваю плафон люстры и касаюсь пальцами лампы. Ничего не происходит, и я сжимаю стекло так сильно, что оно лопается у меня в руке. Ира кричит, закрываясь руками от осколков, разлетающихся по всей комнате.
По моим пальцам течет кровь.
— Почему не зажигается свет? — кричу я.
Я касаюсь каждой лампы, оставляя на светильниках следы крови. Но ничего не происходит. И семья Иры сбегается на ее крики, и все приходят к выводу, что лампа взорвалась от перенапряжения.
Но на моих руках кровь. И я не могу коснуться никакого электрического прибора без того, чтобы меня не ударило током, пусть слабо, пусть через секунду жжение проходит, но я не понимаю, что случилось, почему я...исчезаю.
Я снова лишилась возможности проходить сквозь предметы, я лишилась возможности пролетать несколько метров одним прыжком. На кончиках моих пальцев больше не горит свет. И все чаще, слишком часто я падаю в обмороки с болью, пронзающей мою грудь.
И моя кровь такая густая, что она не стекает по моим рукам, а только сразу застывает на моих пальцах.
— Ира, что, если это конец? — хнычу я, ударяясь лбом о стекло открытого окна.
Она сидит в кровати, прижимая к себе одеяло.
— Знаешь, что я достала на мысе?
Она тянется к тумбочке и выдвигает первый ящик. Лампочки в виде звезд в моих руках тускло мигают, словно издавая последние звуки, если бы они были живы, словно делая последние вздохи. Я считаю секунды до того, как свет навсегда погаснет.
— Я взяла дневник Несс, — тихо говорит Ира.
— Зачем? — задерживаю я дыхание, боясь посмотреть в сторону кровати.
— Потому что мне пора сделать выбор.
— Выбор? — хмурюсь я. — Мы через столько прошли, Ир, о чем ты говоришь? Ты не уверена, хочешь ли мне помогать?
— Нет, — выдыхает она, сдерживая слезы. — Я не уверена, смогу ли помочь.
— Прежде чем ты его откроешь, знай, что она пишет неправду.
— Зачем ей врать?
— Потому что она мертва, Ира, — мое дыхание остается на стекле. — И ей больше никто ничего не сможет предъявить, потому что это не имеет значения.
— Хочешь обвинить ее во лжи?
— Я просто хочу оправдать себя. И я все еще имею значение.
Мои слезы остаются на стекле впервые закрытого окна. Ира открывает первую страницу дневника,
и свет навсегда гаснет.