Попробуй прошептать [Заморожен]

Детство — это время, когда спешишь вырасти, повзрослеть... А повзрослев, понимаешь, что этих светлых моментов уже не вернуть.

Наверняка у каждого из нас в детстве был велосипед. Тот самый, с катафотами и звонком, ради которого все становились «послушными» и всячески пытались показать родителям, что именно им за такие труды можно было бы его и купить. Сейчас — смешно и немного грустно. А тогда — это целая партизанская кампания!

Можно было бесконечно вспоминать и открывать своё детство заново. И чем больше ты вспоминаешь, тем больше всплывает забытых подробностей.

Дима помнил свое детство очень хорошо, во всех ярких красках, со всеми маленькими счастливыми моментами. Помнил любящих маму и папу, помнил свои первые открытия, первых друзей, первую любовь.

Когда-то давно, когда ему было шесть, они жили в длинной хрущевке из пяти этажей и десяти подъездов. Он смотрел мультик про волка и семерых козлят и представлял себя козленком. Он помнил, как во время просмотра папа позвонил маме, чтобы сказать, что уже подходит. Мама попросила его встретить. Дима тогда быстро побежал его встречать, открыл двери квартиры и, когда услышал, что папа зашел в подъезд, закричал: «Привет, козел!» — так, чтобы папа с первого этажа точно услышал. Долго он тогда в углу стоял, а потом пытался объяснить, что играл в семью козликов. Тогда же он даже не понимал, что сделал не так и почему после этого соседка так громко и долго смеялась. Сейчас, если вспомнить, становится стыдно и смешно.

Не всегда, конечно, все выходило весело и радужно. Иногда были деньки, когда ему совсем не везло. Дни становились серыми, часы растягивались будто на недели. Делать совсем ничего не хотелось. Был только печальный, повторяющийся из часа в час будильник, напоминающий закончить одно дело и перейти к другому, и просто не сдохнуть от скуки. Да, на такие дни у него всегда были запасены несколько десятков будильников. Так, на случай, если снова нахлынет тоска и будет нечем заняться.

Но один такой «серый» день, который начался с пролитого на брюки какао и ссоры родителей из-за разбитой папиной чашки, обернулся для Димы событием, перевернувшим всё его маленькое мироздание. Тоска была такой всепоглощающей, что он, восьмилетний, забился в самый дальний угол дивана, натянул на голову подушку и пытался просто исчезнуть. И тогда мама, вздохнув, подошла к нему и сказала: «Иди к бабушке в сад. Она сегодня будет варить варенье».

Эти слова действовали лучше любого волшебного заклинания. Бабушкин сад был другим миром. Миром, где пахло землей, смородиной и мятой, где жужжали неутомимые пчелы и где все проблемы огромного дома из десяти подъездов оставались за калиткой.

Дима помнил каждую тропинку на том участке. Помнил старую яблоню с корявым дуплом, в котором, он был уверен, жил дух сада. Помнил грядку с клубникой, которую нужно было оберегать от наглых воробьев. Но главным сокровищем был крыжовник. Колючие, непроходимые заросли, усыпанные твердыми зелеными плодами, а к концу лета — налитыми темно-рубиновыми ягодами.

В тот день бабушка как раз собрала первый урожай. Диме поручили важнейшую миссию — перебрать ягоды, отделив листья и веточки. Он сидел на маленьком табурете у ведра, его пальцы стали липкими от сладкого сока, а весь мир сузился до горки изумрудных бусин. И тут в сад вошла Катя. Девчонка с соседней дачи, худая, веснушчатая, с двумя густыми каштановыми косичками и умением лазать по деревьям не хуже мальчишек.

Они были неразлучны все лето. Строили штабы в малиннике, рыли «секретные» тоннели под смородиновым кустом, а их войну с соседским котом Васькой, воровавшим малину, местные дачники вспоминали еще несколько лет. Катя была его генералом, пиратом, космонавтом и лучшим другом.

Увидев ее, Дима ожил окончательно. Серый день был побежден. Бабушка, видя их радость, улыбнулась и сказала: «Идите, поиграйте. Я сама доделаю». И они пошли. Их целью была самая спелая, самая крупная ягода крыжовника, спрятавшаяся в самой глубине куста. Та, которую они приметили еще неделю назад и договорились сорвать вместе. Это был их общий секрет, их Эверест. Пролезая сквозь колючие ветки, они царапали руки и щеки, но смеялись, потому что это была не боль, а часть большого приключения. И вот она — ягода, огромная, почти фиолетовая, покрытая тонкой дымкой, переливающаяся на солнце. Они сорвали ее вместе. Димка, как джентльмен, отдал ее Кате. Та отломила половину и протянула ему. Вкус был невероятным: кисло-сладкий, свежий, вкус настоящего, ничем не испорченного лета. Они сидели под кустом, жмурясь от удовольствия, и весь мир был идеален.

А потом Катя посмотрела на него своими серьезными зелеными глазами и сказала:

— Давай поклянемся. В вечные друзья. Никогда и никому не предавать друг друга.

Они, поцарапав большие пальцы о колючку крыжовника, совершили древний ритуал «кровного братства». Дима чувствовал себя героем из книжки, рыцарем, давшим обет. Он был бы готов за эту дружбу на всё.

Но вечность длилась недолго. Уже через час, когда они вылезли из своего укрытия, их окликнула мама Кати. К ним на дачу приехали гости — сын коллеги ее отца, мальчик лет десяти, важный и щеголеватый, в белой рубашке и с новым мячом.

И Катя изменилась. Ее взгляд, еще недавно такой доверчивый и родной, стал отстраненным. Она с интересом смотрела на нового мальчика, на его модный мяч. Когда Дима, еще полный ощущения недавней клятвы, предложил свою обычную игру — «в разведчиков», Катя фыркнула:

— Что за детский сад? Давайте лучше в футбол.

Они играли в футбол. Вернее, в футбол играли Катя и новый мальчик. Дима стоял на воротах, чувствуя себя лишним. Он пытался шутить, как обычно, но его шутки казались неуместными и глупыми на фоне уверенного поведения гостя. А потом новый мальчик неудачно пнул мяч, и тот улетел прямиком в бабушкин крыжовник.

— Дим, достань, ты же маленький и ловкий, пролезешь, — сказала Катя тоном, не терпящим возражений. Не «друг», не «соратник», а просто «Дим». Он пополз под колючие ветки, царапаясь еще сильнее, чувствуя жгучую несправедливость. Он достал мяч и вылез обратно, весь в земле и с ободранными локтями.

А они уже о чем-то смеялись, и Катя, принимая мяч, даже не взглянула на его царапины. Ее каштановые косички весело подпрыгивали, когда она бежала за новым другом на другую половину поля. В тот вечер Дима шел домой один. Сквозь приоткрытую калитку он видел, как Катя и тот мальчик пьют на террасе лимонад и едят печенье. Он слышал ее смех. Это был уже не их общий, «разведчицкий» хохот, а какой-то другой, более взрослый и предательский.

Он не плакал. Он просто шел и чувствовал, как внутри него что-то большое и светлое, похожее на тот самый спелый крыжовник, лопнуло, и на его месте осталась только горькая кислота. Это была не детская обида, которая проходит через пять минут. Это было первое в жизни осознанное, острое и беспощадное понимание предательства. Понимание, что клятвы, данные под кустом, ничего не значат перед лицом белой рубашки и нового мяча. С тех пор запах крыжовника всегда будет для него двойным. С одной стороны — это сладкий вкус настоящей дружбы и лета. С другой — горький привкус самой первой раны, нанесенной тем, кому ты верил безоговорочно. И эти два чувства навсегда сплелись в нем в одно пронзительное и щемящее воспоминание о дне, когда он впервые понял, что даже в самом ярком и счастливом детстве есть место жестокости, которую не объяснить и не забыть.

Ирония судьбы, казалось, любила Диму. Та самая Катя, чье предательство стало его первой детской травмой, годы спустя вернулась в его жизнь, чтобы нанести и последний, решающий удар. Или чтобы подарить самое ценное, что у него было, перед тем как уйти. Он так и не определился.

Они встретились случайно, на первом курсе института, в городской библиотеке. Он искал конспекты по сопромату, она — стихи Бродского. Она узнала его первой. Подошла, улыбнулась своей старой, знакомой улыбкой, от которой щемило в груди: «Дима? Это ты?». Каштановые волосы были распущены по плечам, веснушки почти сошли, но глаза остались прежними — зелеными, пронзительными, способными говорить без слов. Он простил. Вернее, он забыл. Детская обида растворилась в восторге от этой новой, взрослой Кати — умной, ироничной, невероятно красивой. Она стала его навязчивой идеей, его единственной целью. Он завоевывал ее как крепость, с упорством, достойным лучшего применения. И он ее завоевал.

Их свадьба была шумной и веселой. На ней гуляли и его родители, и ее. Все пили за «судьбу», за «детскую дружбу, переросшую в любовь». Дима ловил восхищенные взгляды гостей — ему казалось, он самый счастливый человек на свете. Он держал за руку ту самую девочку из крыжовниковых джунглей и верил, что теперь-то их клятва, наконец, настоящая.

Сначала все и правда было похоже на сказку. Первая съемная квартира-студия с протекающим душем, которую они называли «наш штаб». Первая серьезная работа, первые общие сбережения на машину. Они были не просто мужем и женой, они были той самой командой, против которой ничего не могло устоять.

А потом на свет появилась она — Савина. Их дочь. Девочка с его глазами и мамиными каштановыми кудряшками. Мир перевернулся и сузился до размеров этого кричащего, пахнущего молоком и счастьем комочка. Дима носил ее на руках часами, боялся лишний раз чихнуть, чтобы не спугнуть это чудо. Катя расцвела, в ее взгляде появилась та самая материнская глубина, которая делает женщину богиней. Через четыре года родился Теодор. Крепкий, серьезный карапуз, смотревший на мир внимательными, изучающими глазами. Их семья была полной. Идеальной картинкой из глянцевого журнала: красивые родители, очаровательная дочь, сын. Дом, полный смеха, игрушек и планов на будущее.

Но картинка, как это часто бывает, была лишь фасадом. Где-то между бессонными ночами с коликами у Тео, бесконечными отчетами на работе и бытом, который как песок затягивает самые яркие чувства, они потеряли друг друга. Команда распалась. Они перестали быть Димой и Катей, стали просто родителями Савины и Теодора.

Он пытался бороться. Предлагал поездки, романтические ужины, сеансы у семейного психолога. Катя отмахивалась. Устала. Занята. Некогда. Ее взгляд, который раньше зажигался при одной мысли о их общих авантюрах, теперь тускло скользил по монитору ноутбука или уставленно смотрел сериал. А потом он нашел смс. Неловкие, панибратские сообщения от ее нового коллеги. Ничего явного, но достаточно, чтобы понять — ее эмоции, ее внимание, ее смех, которых так не хватало ему, теперь принадлежат кому-то другому. Это было то самое чувство из детства: та же колючая боль под ложечкой, то же предательское щемление в груди. История, стоившая ему веры в дружбу в восемь лет, теперь отбирала веру в любовь в тридцать пять.

Развод был тяжелым, грязным и бесконечно болезненным. Они делили не только имущество, но и детей. Катя, с холодной, расчетливой жестокостью, которую он в ней не предполагал, использовала Савину и Тео как козыри в борьбе за большую часть всего. Она оставляла ему выходные, стандартные «каждую вторую и четвертую субботу месяца». Он сражался, нанимал адвоката, плакал от бессилия в пустой квартире, которая больше не была домом.

В итоге он выбил себе больше. Право забирать детей на все каникулы, видеться в среду и через выходные. Это была пиррова победа. Его жизнь превратилась в отсчет дней до этих встреч.

Сигнал будильника на телефоне отрывает его от воспоминаний. Не печальный, повторяющийся будильник из детства, а особый, единственный в своем роде — «Звонок от Савины». Он смотрит на экран, на ее улыбающуюся фотографию, и щемящая боль в груди сменяется теплом. Он смахнул остатки влаги с глаз и принял видеовызов.

— Привет, пап! — ее голос, такой родной и живой, заполнил тишину его просторной, но слишком пустой квартиры. За ее спиной мелькала знакомая обстановка ее комнаты в доме Кати.

— Привет, рыбка! Как ты? Как брат?

— Все окей. Скучаем. Ты за нами в субботу в десять, да? Не забудь, у меня репетиция в одиннадцать, надо успеть.

— Я никогда не забываю, — он улыбнулся. — Билеты в кино на новую часть «Гарри Поттера» уже куплены. И Тео, я знаю, терпеть не может Поттера, так что мы с ним после кино идем в игровую зону.

— Идеально! — она рассмеялась. — Ой, все, мама зовет есть. Целую! Передаю трубку Тео.

Экран затрясся, послышались шаги, и через секунду на него сурово смотрел его сын, Теодор. Мальчик молчал, как всегда, не спешал бросаться в объятия даже через экран.

— Привет, сынок.

— Привет.

— Как дела в школе?

— Нормально.

— Готовишься к контрольной по математике?

— Угу.

Короткая пауза. Дима знал, что нужно сказать.

— Завтра после школы, помнишь? Ко мне. Будем собирать новый лего-крейсер. Тот самый, о котором ты говорил.

— Правда? — каменное лицо Теодора озарила редкая улыбка. — Круто!

Это было его спасение. Его новая, единственно важная миссия. Быть не идеальным мужем, а самым лучшим отцом на свете. Теми самыми «вечными друзьями» для своих детей, в которых он когда-то так наивно верил.

Он положил телефон и подошел к окну. Город зажигал вечерние огни. Где-то там были они. Его Савина и его Теодор. Его большая любовь и его большое предательство навсегда остались в прошлом, оставив ему в настоящем самое ценное — два сердца, ради которых он был готов залезать в самые колючие заросли. Только теперь он знал, что вылезет оттуда не с мячом для чужой игры, а с двумя своими самыми главными победами.