9 глава
Глава 9: Тишина перед бумажным штормом
Прошло пять дней. Пять дней, за которые я ни разу не подняла взгляд выше уровня чьих-то кроссовок, если слышала приближающийся стук баскетбольного мяча. Я удалила его номер, заблокировала в соцсетях и попросила Сою даже не произносить его имя при мне.
— Лиён, ну он правда места себе не находит... — начала Соя в среду за завтраком.
— Если ты договоришь это предложение, я перееду в библиотеку и буду спать между стеллажами с гражданским правом, — отрезала я, не отрываясь от овсянки.
Я чувствовала себя опустошенной. Той искры, того азарта, который заставлял меня спорить с ним, больше не было. Я просто стала той самой «тихой мышкой», которой никогда не была. Мои волосы, которые он заплетал, теперь всегда были собраны в тугой, скучный пучок. Чтобы ни одна прядь не напоминала о его пальцах.
Но Хисын не был бы Хисыном, если бы умел сдаваться.
В четверг утром университет изменился. Когда я подошла к главным воротам, я заметила, что люди останавливаются и фотографируют что-то на стенах.
— Опять какая-то реклама вечеринки? — пробурчала я себе под нос, проталкиваясь сквозь толпу.
Но когда я увидела первую листовку, моё сердце пропустило удар.
Это не была реклама. Это был лист формата А4, на котором крупным шрифтом было напечатано:
«ОБРАЩЕНИЕ К САМОМУ УПРЯМОМУ ХОРЬКУ УНИВЕРСИТЕТА»
Я замерла. Мои ноги стали ватными. Я прошла чуть дальше — на доске объявлений висела вторая:
«Пункт 1: Я — идиот. Признано официально всей баскетбольной сборной».
На колонне у входа в библиотеку:
«Пункт 2: В раздевалке говорят много чуши, но правда в том, что я боялся признаться даже самому себе — ты единственная, кто заставляет моё сердце биться быстрее, чем во время финала».
Я шла по коридору, и листовки были повсюду. На дверях аудиторий, на шкафчиках, даже на кофейном автомате.
«Пункт 3: Тот шоколад был настоящим, Лиён. Потому что я выбирал его три часа, хотя ничего в этом не смыслю».
«Пункт 4: Если ты не придешь сегодня на крышу в 18:00, я расклею еще тысячу таких, и в каждой будет написано, как сильно я облажался».
Люди вокруг шептались, тыкали в меня пальцами и улыбались. Кто-то даже захлопал, когда я проходила мимо очередной листовки:
«P.S. Твои косички были идеальными. Как и ты».
Мои щеки горели так, что, казалось, можно было прикуривать. Гнев боролся с чем-то пугающе теплым внутри. Он выставил себя на посмешище перед всем университетом. Гордый, высокомерный Ли Хисын признал себя идиотом на бумаге, которую теперь видел каждый декан.
В 18:00 я стояла перед дверью на крышу. Мои пальцы дрожали, когда я нажимала на ручку.
На крыше дул сильный ветер. Хисын стоял у самого края, глядя на закат. На нем была та самая серая футболка, которую я когда-то «украла». Он выглядел уставшим, под глазами залегли тени. Увидев меня, он не ухмыльнулся. Наоборот, он выглядел почти напуганным.
— Я думал, ты не придешь, — тихо сказал он, делая шаг навстречу. — Я уже приготовил вторую партию листовок. Там я цитирую твои любимые фанфики.
Я остановилась в паре метров от него.
— Ты понимаешь, что тебя теперь полгода будут дразнить «идиотом-шоколадником»?
— Плевать, — он подошел ближе. Разница в росте всё еще была огромной, но сейчас он словно пытался стать меньше, чтобы не пугать меня. — Лиён, те слова в раздевалке... я сказал их, потому что парни давили. Это была защита. Глупая, мужская, трусливая защита. Я боялся, что они поймут, как сильно я влип.
— Влип? — я скрестила руки на груди, стараясь не расплакаться прямо сейчас.
— Да, — он протянул руку, но не коснулся меня, словно спрашивая разрешения. — Я влип в тебя с первого курса. С того самого дня, когда ты наорала на меня за то, что я занял твой любимый стол в библиотеке. Ты была такая маленькая и такая яростная... как хорек, защищающий свою нору. И я понял, что пропал.
Он сделал еще шаг. Теперь я чувствовала его тепло.
— Я не играл с тобой, Лиён. Я просто не знал, как сделать так, чтобы ты посмотрела на меня не как на врага.
Я молчала, глядя на его футболку. В горле стоял ком.
— Больше никаких пари, Хисын. Больше никаких планов и «побед».
— Только поражение, — он наконец коснулся моей щеки, приподнимая моё лицо. — Я сдаюсь тебе в плен. Полностью и окончательно.
Он наклонился, и на этот раз в его поцелуе не было азарта или торжества. Только тихая, отчаянная нежность и вкус того самого горького шоколада, который он обещал больше не подделывать.