Ночь. Тишина. И он
Домой Арсений добрался уже затемно. Мокрые джинсы противно холодили ноги, и этот физический дискомфорт был единственным, что отвлекало от гула в голове. Он механически разделся в прихожей, бросил одежду прямо на пол, прошел в комнату и рухнул на не заправленную с утра кровать, даже не включив свет.
Серый прямоугольник окна светился тусклым светом уличного фонаря. По стеклу сбегали капли все той же бесконечной мороси. В комнате было тихо, только где-то за стеной мерно гудел лифт. Привычная, выверенная до миллиметра тишина его одиночества. Но сегодня она почему-то не успокаивала, а давила.
Он закрыл глаза и снова увидел его. Этого кудрявого парня с бешеным сожалением в глазах. Антона. Имя всплыло в памяти само собой. Арсений мысленно прокручивал их короткий разговор, который в итоге растянулся на час.
После того, как он согласился на кофе, Антон буквально за руку отвел его к свободному столику, усадил, а сам метнулся к стойке заказывать новую порцию и, кажется, извиняться перед персоналом за учиненный потоп. Вернулся он с двумя чашками и горой каких-то круассанов, которые, как выяснилось, «просто обожает, а вы, наверное, голодный, после такого стресса надо есть».
Они говорили. Вернее, говорил в основном Антон. О том, как сегодня с утра приехал в Питер на поезде, как разругался с администратором хостела из-за какого-то парня из Казахстана, который занял его кровать, о том, что он хочет перевестись в здешний университет, потому что его старая специальность — «тоска смертная», а здесь, кажется, есть что-то интересное, связанное с программированием. Он говорил о городе, который ему уже нравится, несмотря на мерзкую погоду, потому что он «чувствуется», потому что в нем «есть глубина».
Арсений слушал и поражался. Энергия, исходившая от этого парня, была почти осязаемой. Она била через край в его жестикуляции, когда он рассказывал о хостеле, в его улыбке, когда он говорил о городе, в его голосе, который то взлетал на радостной ноте, то падал до смущенного шепота, когда он замечал, что слишком увлекся. Антон пил свой капучино большими глотками, с хрустом откусывал круассан и, казалось, впитывал в себя окружающий мир каждым своим нервом. Он был абсолютно, бесповоротно живой.
А напротив него сидел он, Арсений. Мужчина сорока трех лет, который последние полчаса пил остывший кофе и чувствовал себя призраком, случайно заглянувшим на праздник жизни. Антон задавал вопросы — о городе, об университете, о том, стоит ли снимать квартиру в центре или лучше на окраине, — и слушал ответы с такой искренней заинтересованностью, будто Арсений открывал ему тайны мироздания. И Арсений, сам того не замечая, начал отвечать не односложно, а развернуто. Он рассказал про университет, где преподает, про старую набережную, где хорошо думается, про книжную лавку на переулке, где можно найти смешные брошюры по философии прошлого века.
Антон слушал, подперев щеку рукой, и его глаза — эти светлые, чайные глаза — блестели. В какой-то момент он вдруг сказал:
— А вы интересный. Со стороны кажетесь таким... ну, не знаю... замороженным. А внутри, чувствуется, столько всего. Почему вы это прячете?
Арсений тогда поперхнулся кофе и ничего не ответил. А Антон, кажется, и не ждал ответа. Он просто констатировал факт, как умеют это делать только очень молодые и очень честные люди.
Попрощались они уже в сумерках. Антон сунул ему в руки салфетку с торопливо нацарапанным номером телефона. «Если ноут не включится — звоните в любое время! Я правда не чокнутый, я просто... ну, вы поняли. И спасибо за кофе и за компанию. Вы первый человек в Питере, с кем я нормально поговорил».
Арсений скомкал салфетку в кармане пальто и выкинул ее в урну через полквартала. Номер он, конечно, запомнил. Проклятая зрительная память.
Сейчас, лежа в темноте, он снова видел перед собой это лицо. Нелепое, открытое, живое. И думал о том, как же чудовищно велика пропасть между ними. Антон только начинал. Он приехал покорять этот холодный, равнодушный город, он искал себя, он был полон планов и надежд. А он, Арсений, собрался уходить. Не потому что жизнь его выкинула на обочину, а потому что он сам, шаг за шагом, довел себя до этого тупика.
В кармане пальто, брошенного в прихожей, остался лежать телефон, все равно никто не будет писать или звонить. Ноутбук, слава богу, включился, и последние слова, с его так и не отправленного письма, никуда не делись, просто покоились под слоем засохшего кофе. Они ждали.
Но сейчас, впервые за долгое время, Арсений не чувствовал той ледяной решимости, которая вела его сегодня в кафе. Вместо нее в груди поселилась странная, тягучая пустота, в которой, как далекие звезды, мерцали обрывки сегодняшнего разговора. Слова Антона о «глубине» этого города. Его смех, когда он рассказывал про драку в хостеле. Его вопрос: «Почему вы это прячете?»
«А что, если этот мальчишка прав? — вдруг подумал Арсений, глядя, как по стеклу сбегает очередная капля. — Что, если я так старательно прятал себя настоящего, что сам перестал в него верить? Что, если можно... не прятать?»
Мысль была настолько крамольной, настолько чужеродной для его выстраданной системы самозащиты, что он даже сел на кровати, вглядываясь в темноту. В груди кольнуло. Это было не то острое отчаяние, к которому он привык, а что-то другое. Смутное, неясное, похожее на страх. Но страх не перед смертью, а перед жизнью. Перед возможностью, что в ней все-таки есть смысл. Перед необходимостью снова учиться быть живым.
Он посмотрел на часы. Было далеко за полночь. В хостелах, наверное, уже тихо. Интересно, нашел ли этот долговязый парень себе место для ночлега? Или так и сидит где-нибудь на вокзале?
Арсений поймал себя на этой мысли и замер. Он думает о нем. О постороннем человеке, который ворвался в его жизнь, облив кофе, и ушел, оставив после себя не только мокрые пятна на одежде, но и какую-то странную, незнакомую брешь в его ледяной броне.
Он медленно лег обратно, глядя в потолок. Мысли путались. План, который казался таким простым и логичным сегодня днем, теперь виделся каким-то... плоским. Словно он собирался перевернуть страницу, даже не дочитав главу. А этот кудрявый мальчишка со своим кофе невольно поставил на середине предложения жирную, горячую точку.
Арсений закрыл глаза. Тишина комнаты больше не давила. Она просто была. И в этой тишине, впервые за очень долгое время, он не думал о смерти. Он думал о светлых глазах цвета крепкого чая, о нелепых кольцах на длинных пальцах и о том, как, наверное, страшно начинать все сначала в чужом городе. И, проваливаясь в сон, он почувствовал слабое, едва уловимое тепло где-то в груди. Там, где еще днем была только пустота.