1. Неужели
Иногда люди в подростковом возрасте думают о смерти. Это может быть из-за любви, ревности, вины, издевательство со стороны и что-то в этом роде. И да, может быть это связано со семьёй. Но всё же глупые ошибки могут оставлять глубокие шрамы, которые неизлечимые...
Джисон, словно лучик солнца, и хоть у него проблемы, он всегда улыбается скрыв грустные воспоминания и шрамы души... Хоть другие могут не заметить, но его улыбка в последнее время стала фальшивой. Он умел любить... Хоть его и буллили, он старался не выдать негатива... Но когда он был один, без лишних глаз, он иногда даже плакал от того, что он такой неудачник и над ним легко издеваться... Но всё же, скоро начала нового жизни... Без прежних буллеров. Может сейчас он станет тем, кого не волнует мнение окружающих? Но всё же... Те шрамы души... Как забыть про прошлое? В то же время, как жить, зная, что хоть и окружение меняется, всё же семья прежнея...
Он стал специалистом по маскировке. Каждое утро - один и тот же ритуал: перед зеркалом он аккуратно приклеивал на лицо свою старую, добрую улыбку. Проверял, достаточно ли она широка, не съехали ли уголки губ, не просвечивает ли сквозь неё та ноющая пустота, что копилась внутри. Выходя из дома, он оставлял свою уязвимость на пороге, как грязную обувь. Её нельзя было показывать. Её бы не поняли.
Но внутри всё сжималось в комок от вечного волнения. Смех одноклассников за спиной - всегда про него? Шёпот в углу - обязательно насмешка? Он ловил себя на том, что анализировал каждый взгляд, каждое слово, сказанное в его сторону, пытаясь найти скрытый смысл, укол, который, он был уверен, там обязательно был. Его беззащитность была похожа на снятую кожу - любое, самое невинное прикосновение к нему причиняло боль.
Новая жизнь... Он так жаждал этого. Он представлял, как переступит порог новой школы и его прошлое, как старую кожу, наконец-то сбросит. Но он недооценил, что шрамы остаются навсегда. Они не болят постоянно, но ноют при смене погоды. А его душа всегда жила в сезон дождей.
И самый тяжёлый груз - это тишина дома. Та самая семья, что должна быть крепостью, стала для него стеклянным колпаком, под которым он медленно задыхался. Их любовь была тихой, привычной, они не видели, как их сын разваливается на части под маской «образцового мальчика». Иногда он ловил себя на мысли: он бы предпочёл их гнев, их крик - чему-то, что прорвалось бы наружу. Чему-то настоящему. Но царило лишь спокойное, равнодушное благополучие. И в этой тишине его внутренние демоны слышались особенно громко, нашептывая самые страшные вещи. А он, прижав ухо к двери в надежде услышать шаги помощи, понимал, что за ней никого нет.
И в один из таких вечеров, когда тишина в доме стала оглушительной, а фальшивая улыбка окончательно прилипла к лицу, он позволил себе задать тот самый вопрос. Не вслух, конечно. Шёпотом, обращённым в потолок, за которым не было ни звёзд, ни ответа.
«А что, если я просто устал быть сильным?»
Тот самый вопрос, ответ на который почти что не существует... Может, он даже не получит ответ? Ответа, который мог бы утешить его хоть на время, просто нет. Не существует такого набора слов, который мог бы склеить обратно его разбитую самооценку или стереть из памяти едкие насмешки. Хан даже не может свободно высказаться, задохнуться этим комом в горле, тем более - получить какой-то ответ от кого-либо. Его улыбка, его смех... Неужели никто не видит, что это полная ложь? Или они все видят, но им просто нет дела? Может, его маска настолько хороша, что обманывает всех? Или же все они - такие же актёры в этом большом спектакле под названием «Всё хорошо»?
Он ловит на себе взгляды, ищет в них хоть каплю понимания, намёк на то, что кто-то читает несоответствие между его сияющими глазами и мёртвым взглядом. Но все видят только персонажа. Весёлого Джисона. Удобного. Не создающего проблем.
И тогда рождается самый страшный вопрос, тихий и обречённый: «А будет ли кто-то, кто и вправду может понять его хоть чуть?»
Он мысленно перебирает всех: одноклассники, мимолётные друзья, даже семья... И с леденящей душу ясностью понимает - нет. Не будет. Никто не придёт. Никто не протянет руку в эту бездну, потому что никто даже не подозревает о её существовании. Он построил вокруг себя столь прочные стены, чтобы защититься от врагов, что теперь они не пускают внутрь даже тех, кто, возможно, пришёл бы с миром.
И эта мысль - что ты навсегда заперт в собственной голове со своими демонами, что твоё самое искреннее «помоги» все принимают за шутку, - была горше всех издевательств, всех обид и всего страха, вместе взятых. Он был не просто одинок. Он был невидимкой в самом громком кругу друзей. И это осознание било больнее, чем любое прошлое. Потому что прошлое - это воспоминание. А это... это было его вечное настоящее. И, судя по всему, будущее.
Но был в его жизни один-единственный парадокс, единственное место, где ложь и правда менялись местами - сцена.
Под софитами происходила странная алхимия. Его знакомая, вымученная улыбка, попадая в луч света, вдруг становилась настоящей. Не сразу, не в первую секунду, но как только звучали первые ноты, а тело привычным движением выстраивалось в танец, что-то щёлкало внутри. Маска не просто прирастала к лицу - она растворялась, становясь частью чего-то большего. В эти несколько минут ему не нужно было притворяться «счастливым». Ему нужно было быть сильным. А это - совсем другое чувство, ему знакомое до боли.
В песнях о потере и боли он мог кричать своё отчаяние, не раскрывая рта. В яростных, отточенных движениях он мог выплеснуть всю ярость, которую копил годами. Сцена была его исповедью и криком о помощи, замаскированными под шоу. Он вкладывал в каждое слово всю свою неуверенность, в каждый жест - память о каждом толчке и обидном прозвище. Зрители видели артиста, отдающегося работе. Они не видели мальчика, который молился, чтобы этот момент длился вечно.
Потому что когда затихала музыка и гас свет, наступало самое страшное - тишина после шума. Аплодисменты, такие оглушительные, разбивались о стену его одиночества и стихали, не оставляя после себя ничего, кроме звенящей пустоты. Восторг чужих глаз не мог согреть его изнутри. Он спускался со сцены, и маска, только что бывшая частью его искусства, снова становилась тяжёлым, неудобным щитом. Она наливается свинцом, впитывая в себя всю фальшь уходящего вечера.
И он понимал самую горькую иронию: он сиял для тысяч, чтобы потом, в тишине своего дома, гаснуть в полном одиночестве. Сцена одновременно была и его спасением, и его проклятием. Она давала ему возможность быть собой, напоминая, что за её пределами у него такой возможности нет. Она была яркой, ослепительной вспышкой, которая лишь на мгновение освещала бездну его тоски, чтобы потом она казалась ещё темнее.
Он ловил себя на мысли, глядя в тёмное окно автобуса, увозящего его с концерта: кто я без этих огней? И ответ, который приходил, был пугающе простым: никто. Тот, кого никто не видит. Тот, кого не слышат...
...И это осознание било больнее, чем любое прошлое. Потому что прошлое - это воспоминание. А это... это было его вечное настоящее.
Знакомство с Ли Минхо не было похоже на встречу. Оно было похоже на столкновение.
Это произошло в новой школе, в спортзале. Джисон, стараясь быть незаметным, задел плечом парня, который отжимался в углу. Тот резко встал. Он был выше, и его взгляд был не пронизан злобой, как у прошлых обидчиков, а чем-то другим - холодным, изучающим безразличием.
- Смотри под ноги, - голос Минхо был ровным, без эмоций. Он не кричал. Но от его спокойствия по спине Джисона побежали мурашки. Это было страшнее крика.
- Прости, я не специально... - начал было Джисон, привычно пытаясь смягчить ситуацию улыбкой.
- Убери эту улыбку, - перебил Минхо, его глаза сузились. - Она фальшивая. Надоели вы, вечно ухмыляющиеся.
Он развернулся и ушел, оставив Джисона в полной прострации. Это был не просто толчок. Это было попадание в самую суть его защиты. Он увидел. С первого взгляда он увидел фальшь. И это было унизительнее любой насмешки.
Следующие недели стали для Джисона новой формой пытки. Минхо не травил его в классическом понимании. Он его игнорировал. Но это было активное, демонстративное игнорирование. Если Джисон заходил в класс, взгляд Минхо скользил по нему, как по пустому месту. Если их группы сталкивались в проекте, Минхо обсуждал всё с другими, а предложения Джисона просто не слышал. Однажды Джисон уронил учебник, и Минхо, проходя мимо, просто перешагнул через него, даже не замедлив шаг.
Каждый такой эпизод впивался в Джисона тысячью мелких иголок.
«Почему именно он? Что я ему сделал?»
«Он прав... Я фальшивый. И он это видит. Все, наверное, видят и просто молчат, а он... он не хочет молчать».
Мысленно он начал за ним следить. Минхо был замкнутым, но не изгоем. С парой ребят из футбольной команды он общался коротко, но по-своему легко. Джисон видел, как он один кормил бездомного кота за школой, его движения были удивительно мягкими. Это противоречие сводило с ума. Почему для всего мира в нём есть капля тепла, а для меня - только лёд?
Поворотный момент наступил через два месяца. После уроков Джисона загнали в тупик у раздевалок двое старшеклассников, требуя денег. Он прижался к стене, чувствуя, как знакомый ужас парализует горло. И тут из раздевалки вышел Минхо.
Он оценил ситуацию одним взглядом.
-Пошли отсюда, - бросил он старшеклассникам тоном, не терпящим возражений. Те, покосившись на него, нехотя ушли.
Джисон, дрожа, выдохнул:
-С-спасибо...
Минхо повернулся к нему. Его взгляд был всё таким же холодным.
-Я сделал это не для тебя. Мне просто мешал шум.
И снова ушёл. Но в этот раз он, прежде чем уйти, на секунду задержал на Джисоне взгляд. Не злой. Пустой. И от этой пустоты Джисону стало ещё больнее. Он был для него не человеком, а источником раздражающего шума. В ту ночь Джисон плакал не от злости или обиды. Он плакал от стыда и странного, болезненного желания - желания быть замеченным этим холодным мальчиком не как проблема, а как человек.
Именно тогда, в самой глубине его отчаяния, родилась та самая опасная, ядовитая мысль: «А что, если он единственный, кто видит меня настоящего? И если даже он меня отталкивает... значит, настоящий я - никому не нужен».
Эта мысль стала семенем. Оно пустило корни в его израненной душе, искажая всё, что происходило дальше.
Он начал искать эти столкновения. Неосознанно, конечно. Он выбирал маршруты по школе, где мог его встретить. Садился в столовой за соседний стол. Каждая их случайная встреча - взгляд, скользящий сквозь него, короткое, обрывающееся на полуслове общение с кем-то другим, пока Джисон стоял в двух шагах, - была и болью, и подтверждением. «Да, - шептал внутренний голос. - Он видит, кем ты являешься на самом деле. И ему это противно».
Однажды на уроке физкультуры их случайно поставили в пару для эстафеты. Джисон, нервничая, уронил палку. Минхо даже не вздохнул с раздражением. Он просто молча поднял её, их пальцы на секунду соприкоснулись. Рука Минхо была тёплой. А взгляд - ледяным.
- Не напрягайся, - тихо сказал Минхо, и это прозвучало не как поддержка, а как констатация факта. - Всё равно проиграем.
Они и правда проиграли. И пока их команда добродушно посмеивалась над поражением, Джисон стоял, чувствуя, как эта фраза прожигает его насквозь. «Не напрягайся. Всё равно проиграем». Он перенёс это на всю свою жизнь. Может, Минхо был прав? Может, не стоит напрягаться, пытаться быть счастливым, пытаться понравиться? Всё равно это закончится провалом.
Его одержимость Минхо стала его самым большим секретом и самой мучительной тайной. Он начал вести дневник. Не с сентиментальными стихами, а с холодными, аналитическими записями.
«Сегодня он снова не посмотрел. Целый день. Как будто я воздух».
«Он разговаривал с Сынмином. Улыбался? Нет. Но уголок рта дрогнул. Почему со мной он не может?»
«Я ненавижу его. Я ненавижу себя за то, что мне не всё равно».
Он ловил себя на том, что в кругу друзей его взгляд автоматически ищет Минхо. И если тот был рядом, Джисон начинал играть свою роль «счастливого Джисона» с удвоенной энергией, как бы пытаясь доказать что-то тому, кому было абсолютно всё равно. Это был изматывающий спектакль, который он играл для аудитории из одного человека. И этот единственный зритель смотрел на него с каменным лицом.
Прошло несколько месяцев. И однажды, сидя на подоконнике в пустом коридоре и глядя на дождь, Джисон понял, что его боль от буллинга в старой школе стала размытой и далёкой. Её заслонила собой другая, острейшая и постоянная боль - боль от существования рядом с Ли Минхо. Он стал эталоном, по которому Джисон измерял свою ничтожность.
И в этот момент тихого, беззвучного отчаяния его рука сама потянулась к телефону. Он зашел в поиск и одним движением пальца вбил туда фразу, которая жила в нем уже несколько недель. Фразу, которая из абстрактной мысли превратилась в конкретный, почти что технический вопрос...
«Как перестать бояться боли?»
В этот момент пришёл звонок. Это был Минхо. «Неужели это ответ на мой вопрос...» - промелькнула в голове абсурдная, сумасшедшая мысль. Сердце заколотилось в груди, смешав страх и странную надежду. Он ответил на звонок.
- Иди в класс, - прозвучал в трубке ровный, ничем не окрашенный голос Минхо. И сразу же - гудки.
Джисон встал и пошел в сторону класса, чувствуя, как ноги стали ватными. «Зачем? Что ему нужно? Нас там не должно быть». Каждый шаг отдавался гулким эхом в пустом коридоре. Он чувствовал себя марионеткой, которая покорно следует за ниточкой, не зная, что ждет ее в конце.
Дверь в класс была приоткрыта. Он толкнул ее, и створка со скрипом отъехала.
В комнате, погруженной в вечерние сумерки, никого не было. Кроме него. Ли Минхо сидел на столе в конце класса, откинувшись на спинку стула учителя. Он не смотрел на вход. Его взгляд был устремлен в окно, на уходящее за горизонт солнце, которое окрашивало все в комнате в багровые и золотые тона.
- Закрой дверь, - тихо сказал Минхо, не поворачивая головы.
Джисон машинально подчинился. Щелчок замка прозвучал как выстрел, окончательно отрезав его от внешнего мира. Он стоял, прислонившись спиной к прохладной поверхности двери, не в силах сделать ни шага.
Минхо медленно повернул голову. Его лицо было в тени, и только последний луч солнца золотил контур его щеки и шеи.
- Ты всё время на меня смотришь, - заявил он. Это не был вопрос. Это был факт, произнесенный с ледяной точностью. - Почему?
Горло Джисона сжалось. Все его тайные наблюдения, все записи в дневнике, все украдкой брошенные взгляды - всё оказалось раскрыто. Он чувствовал себя абсолютно голым и беспомощным.
- Я... не смотрю, - выдавил он, и его голос прозвучал жалко и фальшиво даже для него самого.
Минхо слез со стола и сделал несколько шагов в его сторону. Он двигался бесшумно, как хищник. Он остановился в паре метров от Джисона, и теперь его лицо было хорошо видно. Оно не выражало ни гнева, ни раздражения. Только холодное, неотрывное любопытство.
- Врёшь, - мягко произнёс он. - Ты всегда врешь. Улыбаешься, когда хочешь плакать. Смеёшься, когда тебе страшно. Говоришь, что всё хорошо. И сейчас тоже врёшь.
Он подошёл ещё ближе. Джисон мог видеть каждую ресницу в его опущенных глазах, разглядывающих его, как научный образец.
- Мне интересно, - продолжил Минхо, его голос стал тише, почти интимным в тишине опустевшего класса. - Интересно, что скрывается за этой... твоей вечной улыбкой. Что ты за человек на самом деле, Хан Джисон?
И в тот момент Джисон понял самую страшную вещь. Он боялся не того, что Минхо его ненавидит. Он боялся того, что Минхо может увидеть его настоящего. И этот страх был в тысячу раз сильнее.
Он стоял, не в силах пошевелиться, пойманный в ловушку между своим самым большим страхом и своим самым сокровенным, ядовитым желанием - быть наконец-то увиденным.
- Ну? - тихо подталкнул Минхо. Его дыхание почти касалось щеки Джисона. - Покажи мне.
-----
Продолжение следует