Ромашки

Пушистые осколки облаков разрезали небо на сотни мелких частичек, но со стороны казались неестественно тяжелыми. Мадара лежал среди ненавистных ромашек, смотря пустыми глазами на уплывающие в даль кусочки белой ваты. Почему вдруг цветы стали ненавистными он не знал и сам, но в мрачном свете последних событий даже безобидные растения вызывали какое-то отвращение, тихую ненависть.

Сложно было представить, что ещё какой-то месяц назад на этом самом месте торчали голые засохшие пеньки с чахлыми отростками зелёных листочков. Учиха не свойственно видеть прекрасное в чем то настолько обыкновенном, но ромашки все же, были ему несколько приятнее. Все равно это поле пустует уже добрые пять десятков лет. Юбилей.

Мадара устало прикрыл глаза, вспоминая своих не вовремя умерших родственников. Он не верил в перерождения, даже не собирался, нет. Просто чувство что они все ещё рядом преследовало его постоянно. Или это было лишь дыхание одиночества в спину? Мужчина не знал. Он знал лишь то, что когда ты глава весьма успешной и весьма процветающей кампании, каждый первый ищет в тебе лишь выгоду.

— Почему Вы здесь лежите? Вам плохо? Вы не ранены? Может, болит что-то? — Детский голосок прозвенел над самым ухом Мадары, и на лоб мужчине опустилась маленькая ладошка. Он поднял взгляд, замечая совсем юное, ангельское, будто высеченное из мрамора личико. Не естественно правильное, женственное. «Хотя, наверное, — Пронеслось в голове Учиха. — В таком неестественном месте только неестественные люди...»

Он молчал, продолжая смотреть в большие, как с картинки детского комикса, голубые глаза. Они светились каким-то внутренним светом, как будто этот мальчик знал смысл истинного счастья, смысл существования. В руках ребёнка Мадара заметил большой, просто огромный венок из ромашек. Дитя держало его крепко, сжав свои маленькие пальчики до побелевших костяшек.

— Я не знаю. — Наконец ответил он, вновь переводя взгляд на небо. Собственный голос показался Учиха чужим, слишком слабым и глухим. Он сказал что думал, просто отнесясь к этому мальчишке как и к ромашкам — с пустым равнодушием и холодом. К чему замечать что-то быстротечное и непостоянное? Ведь этот ребёнок не может стоять здесь вечно.

Снова все вернулось на круги своя. Мадара смотрел на небо, ромашки щекотали его кожу своими длинными листочками, ветер путал в челке сухие травинки. Учиха скосил взгляд — странный ребёнок сидел рядом. Его глаза бешено выхватывали из пространства каждый кусочек, начиная небом и заканчивая, собственно, Мадарой.

— Вы верите в духов? — Неожиданный вопрос на секунду заглушил даже стрекот цикад. Мужчина повернулся на бок, встречаясь взглядом с озёрами в золотой пустыне. Под чёрными омутами мальчик смутился, отворачиваясь и ещё крепче сжимая венок.

— К чему это? — Учиха медленно сел, оглядывая сотни мелких лепесточков ромашек на деловом пиджаке.  — Я не верю в подобные вещи.

— Я тоже. — Тихо сказал мальчик, поднимаясь и отряхивая своё потрёпанное хаори. Мадара заметил, что ребёнок походил больше на призрака, чем на человека — его руки были бледно — розоватые, с яркими голубыми венами и сухой кожей, а на лице все время оставалось беззаботное выражение, но в глазах царила боль. Боль и мгла.

— А что на счёт тебя? — Мужчина тоже встал, рационально подумав, что секретарь выпьет его мозги за долгое отсутсвие. — Что ты делаешь здесь?

Мальчик улыбнулся. Солнечно, ярко. Его голубые очи посветлели, расцвели внутренним сиянием.
— Здесь недалеко похоронены мои родители и два брата. Вы хотите посмотреть?

Мадара вздрогнул. Его сердце болезненно сжалось, сжалось от равнодушия этого несчастного ребёнка, от его внутренней боли. Учиха подумал, что они очень похожи. Не внешне, а внутренне похожи. Как айсберг и вулкан — цель одна, удивить, растворить в мёртвой красоте. В неестественно прекрасной красоте, как у идеально белого ромашкового поля.

— Хочу.

Они шли по трехцветному ковру из ромашек, и мальчик долго — долго рассказывал о своих родственниках. Он смеялся над прошедшими деньками и глупыми старыми шутками, а Мадара улыбался. Как говорит одна мудрая книга — если тебе плохо, найди того, кому ещё хуже и помоги ему.

— Вот она! — Тихий, совсем неуместный восторг в голосе ускальзывает, дабы не быть замеченным, но мужчина слышит. Он не понимает, почему этот ребёнок так грубо относится к смерти. Учиха точно знает, точно видел боль и страдания, но... куда они пропали?

— Что то не так? — Мальчик тихо посмотрел в его глаза, опуская венок на покосившийся от времени постамент. Я сделал не так как надо?

— Нет, что ты. Просто... — Мадара сглотнул ком в горле. — Я думал, ты очень скучаешь по ним.

— Зачем скучать? — Дитя тоски склонил голову на бок, изучающе глядя на молодого человека. — Это обязательно?

Мадара отшатнулся, как ошпаренный. Он наконец понял, что не так с этим мальчиком. Сквозь него просвечивал постамент, а под подолом хаори трепались концы девяти лисьих хвостов. То что мужчина раньше принимал за обыкновенные волосы оказалось двумя длинными лимонно — желтыми ушами.

— Екай... — Тихо прошептал он, под взглядом мальчика. Нет, не мальчика. Духа.

— Почему ты смотришь на меня так же как они? — Веселые глаза вновь опустели скорбью, покрылись тоской и раздражением. — Что я вам всем сделал? — По его щекам покатились крупные слёзы, хоть сами очи остались такими же равнодушно — печальными. — Я просто не хотел умирать...

Учиха не ответил, лишь поворачиваясь спиной к ребёнку.
— Когда-нибудь
— Его шаги глухо отдавались в густых цветах. —
— Когда нибудь, мы встретимся снова.

Уже в отдалении от нового знакомого ёкай тихо прошептал:
— Так чист и бледен сердцем, как лепестки ромашки...

...Но я чувствую, что скоро ты придёшь. Придёшь, когда в сердце поселиться одиночество...

...И рядом встанет ещё один постамент....

// надеюсь, это прочитает хотя бы один человек//