|' Часть 1, '|
Ты — лучшее, что случалось со мной,
Mais aussi la pire chose qui m'est arrivéе
Но в то же время и худшее, что со мной происходило.
Ce jour où je t'ai rencontréе, j'aurais peut-être préféré
В день нашей встречи, вероятно, я предпочёл бы,
Que ce jour ne soit jamais arrivé (Arrivé)
Чтобы этот день никогда не наступал (наступал).
Это было похоже на агонию: она разверзнулась вместе с оглушительным выстрелом, лишившим жизни Чон Бэ. Она носила маску Фронтмена, безжизненную, холодную, жестокую. Ведущий знал, как сделать больно, прекрасно видел, что жизнь Ки Хуна не принадлежала ему, была отдана в счет любых будущих жертв — жил только для того, чтобы своим временем расплатиться за тысячи часов, которые должен был прожить не он.
Возможно, он и вправду умер в момент, когда тело друга грузно свалилось на пол. В до ужаса родных глазах блеснула смерть и поспешно скрылась, украв жизнь и, кажется, смысл существования самого Ки Хуна. Сон бросился к нему, лишенный опоры и окруженный врагами, не сдерживая эмоций и боли, заключившей сознание в пульсирующие тиски. На мушке, под пристальным вниманием, в окружении трупов людей, что были дороги сердцу. Ради которых двигался вперед, раздраженно шикая на собственные раны. Ведь для него чужие казались в тысячу раз страшнее и больнее. Каждый выстрел, потерянная цифра и кровь — все это ложилось на плечи, взвалившие на себя невозможное.
Думал, что вышел победителем из первой игры только для того, чтобы размозжить правила и устои последующих, храня полученные знания подобно бомбе замедленного действия. Но верхушка оказалась гораздо хитрее. Возможно, они специально оставили первое испытание таким же, какое и было в игре три года назад, желая потешить любопытство тем, что попытается сделать игрок 456. О, они, наверное, были в ярости, когда в живых осталось столь много людей. Ки Хун тогда даже злорадно подумал, что толстосумы в бешенстве разрывают телефон бедненького Ведущего. Хотя, может, извращенным умам это показалось довольно-таки забавным. Ки Хун не знает: никогда не желал примерять на себя маску зажравшегося эгоизма, да и не ради забавы и неожиданного сюжетного поворота он вылетел вперед на первом испытании, чтобы рассказать о правилах игры.
А еще стало тошно от того, что правила состязаний резко изменили, добавив еще один пункт. Неужели ради того, чтобы понаблюдать за расколом в обществе игроков и натравить друг на друга? Сон вспоминал первую игру — он никак не мог отделаться от пагубной привычки сравнивать все со своим первым пребыванием здесь — и думал, что тогда могли бы выжить все они — если не в первых играх, то точно в конце, когда Сэ Бёк медленно умирала от раны в животе, а Сан Ву сжимал в руках нож. Хотелось плюнуть на маску Фронтмену, растоптать и наорать из-за несправедливости, поразившей сердце при виде дополнительного пункта. Он едва справился с порывом броситься на солдата-круга, который терпеливо ждал подписи Ки Хуна. Подобное казалось ужасающей насмешкой, смешком в спину и злорадством над тем, что пришлось пройти Сону.
Если бы…
Ах, если бы. Если бы Ён Иль не умер, если бы им успели вовремя принести магазины, если бы Фронтмен выстрелил в него, а не в Чон Бэ, если бы он сел в самолет, если бы…
Если бы только этих игр не было.
В ярости за друга, за друзей, которых повел на погибель, Ки Хун отчаянно бросился за Ведущим. Но не успел он и шагу сделать, как солдаты скрутили по ногам и рукам, колено больно врезалось в висок и прибило черепную коробку к полу. Голова разлетелась внутри на осколки, раня душевное спокойствие.
Неожиданно перед взором пронеслось воспоминание.
Во время одного из бесчисленных ночных разговоров с Ён Илем, с которым Ки Хун чувствовал небывалое родство и спокойствие, теплое умиротворенное чувство, согревающее живот от проявления небольшой заботы, в касаниях к плечу, колену, бедру, в открытом и прямом взгляде прямо на Сона, уверявшем, что им все по силам, Ён Иль неожиданно засмотрелся на его губы. Наверное, тот задумался о чем-то, потому что Ки Хун сразу же перестал кусать кожицу внутри зубами от неожиданного внимания к собственному лицу. А после Ён Иль перевел темный взгляд прямо в удивленные глаза Сона, тихо спрашивая:
— Ки Хун… У вас невероятно приятная улыбка. Отчего вы перестали улыбаться?
Игрок 001 смотрел с интересом, обволакивающим спокойствием, в немом ожидании ответа на заданный вопрос. Наклонился чуть ближе к собеседнику, склоняя голову и не отводя взгляда.
И те слова кольнули куда-то в сердце, кольнули так глубоко и жестоко, что Ки Хун едва не проронил отчаянные слезы. Почему? Когда был в долгах, он, несмотря на жизненную ситуацию, улыбался каждый день. Он был счастлив. Но теперь, имея столь желанные многими деньги, улыбка превращалась в сложный излом бровей и морщины около рта — оттого было столь больно смотреть за тем, как людей затягивали игры. Они не могли остановиться, и над ними висел золотой идол, замещающий яркий солнечный свет металлическим блеском и шуршанием банкнот.
Номер 456 и сам не заметил, как лицо изменилось, приобретая жесткость и хмурость, и только тут, поглощенный испытаниями и победами, в которых награда — еще один день жизни, он вновь мог смеяться и улыбаться за чужой успех. Он доверился, стал чуточку спокойнее, поддерживаемый союзниками, и лицо расслаблялось, пропуская в себя мягкие черты.
И теперь было искажено в горе и утрате. Душу терзало бессилие, вина и стонущая обреченность. И он крикнул вслед удаляющемуся темному силуэту:
— Убей меня! — отчаянно, резко, с бульканьем на конце. — Убей меня, и закончим на этом!
Это было правдой: Ки Хун не видел смысла двигаться дальше, когда больше не осталось тех, кого бы он мог защитить, тех, кто нуждался в его защите. Чон Бэ истекал кровью и холодел на полу рядом, ребята, которые остались их прикрывать, скорее всего, так же бескомпромиссно и безжалостно расстреляны на месте. Ён Иль… Ставший близким Ён Иль, тот, кто смог аккуратно пробраться к Ки Хуну, заполняя одиночество и разгоняя своим присутствием ставшее родным тленное напряжение, лежал в одном из коридоров. Решивший доверить свою жизнь ему, Ки Хуну. И это больнее всего бьет по нервам — понимание, что он больше не увидит его, точно так же, как и ребят из первой игры, что он вновь все потерял, только обретя.
Если Ведущий жестоко вернет проигравшего, униженного Сона обратно в общую комнату, бросая в бесконечный круг вины и на растерзание людей, не ведавших о том, куда они падают в своей жажде денег и отсутствии человечного, то Ки Хун покорно выйдет в следующей же игре, добровольно наставляя на себя дуло автомата. Неважно как: спасая кого-то, намеренно проиграв или вынудив солдат выпустить в него пулеметную очередь. Хотя — усмехается подсознание где-то глубоко, — солдаты после сегодняшней резни сами с удовольствием всадят в него не один магазин, превращая тело в кашу из разодранных органов. Плевать.
У него больше не было сил. Одна его часть разбилась вместе со смертью ставшего близким и родным Ён Иля. Окончательно в пыль он стерся вместе с выстрелом Ведущего. Он более не сможет подобраться ближе, не сможет найти в себе силы на то, чтобы повести людей. Потому что там, далеко, в общей комнате, все равно останутся те, кто будет готов продолжать, готов убивать ради собственной выгоды.
Ведь все, кого он действительно хотел спасти — мертвы.
Ведущий медленно развернулся, свысока смотря в блестящие от слез и горя глаза игрока. Пожирая всем естеством отчаяние и сломленное нутро того, кем хотел обладать. Вид которого разжигал внутри зверский огонь.
— Нет, игрок 456, — ровно прозвучал искаженный механический голос. — Именно вам как раз умирать нельзя.
А после сделал легкий жест рукой — Ки Хун не успел ничего сказать перед тем, как в шею вонзился шокер, лишая сознания.
***
Пробуждение было отвратительным. Первыми вернулись слух и ощущение тяжелой, утомленной головы. В уши полилось какое-то странное копошение и неразличимые сплетающиеся голоса — казалось, что его поместили в центр толпы, голос которой сливался и обезличивал каждую составную частичку, превращая разговоры в один неразличимый гомон. Живот немного тянуло около желудка, а голова болела, охватывая кольцом от одного виска к другому. Он поморщился, приоткрыл веки, чтобы тут же сомкнуть их из-за бьющего в лицо света. Ки Хун поморщился, скривил нос и лицо, отворачивая голову, и попытался двинуться.
Руки, сведенные за спиной и сомкнутые чем-то жестким, отозвались с неохотой, а простреленное плечо от напряжения заставило зашипеть от жжения. По ощущениям, рану хорошенько забинтовали, потому что при попытке осторожно повести плечом отчетливо натянулись края повязки. Ки Хун с тихим сопением вновь открыл глаза, быстро моргая и пытаясь привыкнуть к свету. На пробу — ноги тоже были связаны, но в лодыжках, колени же оказались свободны. Все еще жмурясь и силясь понять, где он, Сон увидел, что его успели переодеть — ноги обхватывали не свободные зеленые штаны, а черные брюки, видимо, совсем новые. Разводя колени, было вполне ощутимо, как ткань натягивалась от первых испытаний на прочность. Вместо потной и грязной ветровки и футболки с номером грудь и живот обтягивала черная рубашка. Что за неожиданные изменения и забота?
Память услужливо прокрутила последние события, и Ки Хун заскрипел зубами, роняя голову на грудь. Ну и что дальше? Что ему делать? Мозги скрипели и разгонялись мыслями, возбужденные последними воспоминаниями: нападение на солдат, перестрелка, кончающиеся патроны, разделение, вновь перестрелка. Смерть Ён Иля, шаги Ведущего и выстрел.
— Игрок 456, — раздалось со стороны как раз в тот момент, пока в памяти крутились последние слова Фронтмена. — Однако, вы заставили себя подождать.
Ки Хун вздрагивает и направляет взгляд на мужчину, сидящего напротив него. Тот, уступив собственное удобное кожаное кресло, элегантно восседал на низком столе, закинув ногу на ногу. Его темная фигура загораживала лучи от огромного экрана, свет и звук от которого так беспокоили Сона.
— Ч-что, — тихо и свистяще звучит из сухих губ игрока. Беспомощно и слабо, несмотря на то, что Ки Хун напрягся всем телом, подобрался и пытался проморгаться, чтобы иметь возможность видеть врага. — Что я тут делаю? Где?
— Как видите, — Ведущий широким жестом указывает на комнату. — Проводите свое отныне свободное время в прекрасной компании за интересным развлечением.
— Ублюдок, —выплевывает мужчина. — Не заговаривай зубы. Что с остальными игроками? Игра остановлена? Почему не убил меня вместе с Чон Бэ?
— Не стоит спешить, игрок 456, — ровно отзывается Ведущий, немного отодвигаясь в сторону и давая более широкий обзор пленнику. Складывает руки, облаченные в черные кожаные перчатки, на колене закинутой на другую ноги. — Посмотрите сами. И, как я уже говорил, вам умирать нельзя.
Ки Хун не спешит ответить колкостями Фронтмену, обращая все внимание на экран. На нем транслируется общая комната, наполненная гомоном и испуганными людьми, а по бокам маленькими квадратиками сменяются виды с камер, захватывающих работу солдат в розовых комбинезонах. Сон старается вглядеться и понять, кто остался жив — щурит напряженные глаза, шипя, когда приходится оторваться от спинки кресла, напрячь спину и руки, чтобы наклониться ближе.
Черная маска Ведущего даже не думает поворачиваться к изображению, вместо этого недвижимо наблюдая за каждой мимолетной эмоцией, проскальзывающей на уставшем лице. Пожирает глазами, ловя реакцию и не боясь быть разоблаченным. Хотя, это перестанет быть важным уже совсем скоро.
С облегчением Сон замечает, что знакомых, оставшихся в общей комнате, никто не тронул — вон там номер 007 вместе со своей матерью, 222 и 333, о чем-то напряженно говорящих, еще несколько знакомых «крестиков». И с ужасом наблюдает за тем, как у стены, под дулом автоматов треугольников, сидят номер 120 и 388. Они смотрят в пол и ждут своей участи, и Ки Хун необдуманно дергается вперед в страхе за друзей — тело летит вперед, и он, поглощенный до этого сочащейся информацией, только сейчас понимает, что грозится упасть на пол безвольным мешком.
Однако твердая и сильная рука, затянутая в перчатку, успевает подхватить под грудь, а после — толкнуть назад на кресло. Сон налегает всем телом на раненую руку, боль пронзает плечо и голову, и он неосторожно стонет, кривя лицо.
— Кажется, вас слишком сильно приложили головой об пол, — звучит как насмешка для Ки Хуна, хоть в голосе не чувствуется никакой эмоции — только сухая констатация факта.
— И по чьей же вине? — рычит в ответ пленник, злобно стреляя глазами на Ведущего. — Решили расстрелять их на глазах остальных, в назидание?! — беснуется Ки Хун. Скалится, плещась ненавистью.
Фронтмен не успевает ответить на выпад собеседника, как раздаются выстрелы. Сон резко и судорожно переводит взгляд с Ведущего на экран обратно, чувствуя, как ледяной страх топит внутренности, а сердце стучит сильнее и громче, отбивая ритм на сонной артерии. Он боится увидеть кровь и трупы, услышать крики и боль, но картинка неизменна, и это бьет под дых — непонимание отражается на измученном лице, Ки Хун глазами старается выискать подвох, и неизвестность крутит кишки в узлы. В итоге он лишь переводит широкий, уязвленный, ждущий удара взгляд на врага.
Ведущий хмыкает и показывает пальцем на один из маленьких квадратиков, где солдаты проверяют оружие на исправность.
Иррационально, но Ки Хун чувствует внутреннее унижение. Оно стекает с головы на щеки и уши, заливает стыдом грудь. Ощущает себя маленьким глупым мальчиком. Опускает взгляд вниз, теряясь в мыслях и стремлениях. Что ему делать, что спрашивать, о чем говорить с Ведущим? Что будет дальше?
Почему он сейчас сидит здесь, с Хозяином игры, а не стоит на коленях или не горит в печи? Ки Хун слабо верит в возможность фаворитизма для кого-либо в игре. Да и вряд ли истинные хозяева рады тому, что жалкая лошадка, на которую только и ставить деньги для развлечения, неожиданно показала характер и напала. Они же видят все, что происходит тут, правильно? Значит, должны были наблюдать и за «дополнительной» ночной игрой, которая по жестокости не уступала основным.
— Как забавно, что, преследуя за собой желание разрушить игру, вы лишь увеличили интерес к ней, — неожиданно прерывает мысли Ки Хуна глубокий голос.
— Что ты имеешь в виду, ублюдок? — не может удержаться от оскорбления Сон, сжимая челюсти. Упирается взглядом в безжизненную и непробиваемую маску.
— Спонсоры в восторге от вашего представления, — ровно поясняет Фронтмен. — Их позабавила смелость и самоотверженность людей, загнанных в ловушку.
— Иди нахуй вместе со своими заинтересованными спонсорами, — ощетинивается Ки Хун, представляя, как зажравшиеся богатеи с удовольствием наблюдали за кровавой баней. Их сопротивление позабавило и развеяло скуку випов? Боже, как же тошно от этого.
Сил нет, чтобы броситься на Ведущего, в памяти всплывают только последние слова Ён Иля и истекающее кровью тело Чон Бэ. Неужели их жизни разменялись на скрашивание скуки у толстосумов? Их бесценные, долгие жизни, все желания и цели?.. И вот он вновь лишается дорогих сердцу людей на потеху другим. Нос щиплет от беспомощности и злости.
— Изначально, конечно, не могу не сказать, что не был заинтересован в вашей авантюре, — не обращает внимание на колкость пленника Ведущий, начиная небольшой монолог. Внимательно всматривается в мысли, мелькающие на исухдавшем лице. — В конце концов, прецедент вернувшегося в игру уникален. Да и вы не то чтобы стандартный победитель, — Сон буквально чувствует, как глаза врага обжигают кожу. — Мне было интересно понаблюдать за беспечными и бессмысленными попытками образумить мусор, поиграть в героя для людей, которым он не нужен. А после и вовсе напасть на солдат, — Ведущий довольно хмыкает. — Что вы за удивительно глупый человек, Ки Хун. Хотя, наверное, в вашей святой уверенности в лучшее в людях есть некоторое очарование.
Сам Ки Хун неожиданно замирает, слушая Ведущего. Может, получится выведать какую-то важную информацию? Хоть крупицу? У него еще есть шанс спасти тех, кто находится в игре? Давай же, Фронтмен, говори. А Сон подумает над тем, как выйти победителем, как помочь людям, которым он еще нужен. Хотя бы ради Чон Бэ и Ён Иля.
— Меня вы заинтересовали еще на собственных играх. Никак не мог подумать, что такой человек сможет остаться, — качает головой мужчина в маске. — А вы прошли. Помните последнее испытание? Я был под впечатлением от самоубийства вашего друга. Все никак не мог понять, зачем он так сделал, — тихо и вкрадчиво звучит из-под маски. — И поэтому я немного наблюдал за вами это время. Столь долго не тратили деньги, а после решили спустить их на то, чтобы вновь вернуться. Интересное решение для человека, которому деньги не нужны. В первой игре вы искренне верили в людей и то, что мы заставляем вас участвовать. Что мы лишили вас выбора, — выделяет мужчина. — Оттого мне и была интересна ваша реакция на новое правило, — маска смотрит прямо на Ки Хуна. И пленнику кажется, что усмешка, перемешанная с удовольствием, расцветает над темным материалом. — О, уверен, вы были в ярости. Но еще более интересно стало наблюдать за тем, как вы пытались вразумить людей и покинуть игру. Теперь видите, игрок 456? — Ведущий указывает на экран, на котором медленно собираются люди и начинается обещанное голосование. — Люди сами выбирают свою судьбу. Они сами ставят свою жизнь на кон, прекрасно зная риски. Им не нужен герой. Им не нужно спасение.
Ки Хун напряженно наблюдает за тем, как счетчик с кругами растет и растет, и ему становится физически больно смотреть на это.
— Зачем я тут? — безжизненно, принимая собственное поражение, спрашивает пленник. — Зачем я вам?
Фронтмен встает со своего места, провожаемый взглядом загнанных глаз, и подходит к пленнику, садится вполоборота на широкий подлокотник. Запускает руку в перчатке в волосы собеседника и сжимает, закидывает голову вверх, чтобы смотреть прямо в потухшие омуты. Наслаждаясь их безжизненностью, сломленностью. Празднуя собственную грядущую победу.
— У меня есть предложение к вам, игрок 456. Станьте моим. Полностью, безоговорочно.
Ки Хун тянется за рукой, что удерживает волосы, и непонимающе смотрит в прорези маски. Какая долбаная и странная формулировка.
— Что ты имеешь в виду, ублюдок? Зачем мне это?
Сон медленно строит в голове пазл: если у Ведущего к нему предложение, значит, сам Ки Хун ему зачем-то нужен. А это можно при правильном раскладе обернуть в свою пользу — хотя бы попытаться вытащить из ада людей, которые против продолжения игры.
— Это значит, — Ведущий наклоняется, и Ки Хун даже может чувствовать теплоту, исходящую от кажущегося ледяным силуэта. — Что вы, Сон Ки Хун, будете подчиняться мне. Каждому слову, каждому желанию и приказу. Не оказывая сопротивления и в сей же момент. Будете полностью принадлежать мне.
— А мне что? — приподнимает брови и искажает рот в надсадной насмешке. — В чем мне резон стать человеком такой твари, как ты? Зачем мне становиться винтиком и собачкой системы, которую хочу разрушить до основания?
— Вот зачем, — в руках Ведущего появляется пульт, он дергает голову пленника обратно к экрану, и теперь, рядом с общей комнатой, ему доступна картинка, изображающая светлую палату. И два лежащих тела, подключенных к датчикам.
— Чон Бэ… — неверяще вызывает Ки Хун. Опрометчиво дергается, но рука в волосах жестко напоминает, кто тут хозяин положения.
— Если согласитесь, игрок 456, то ваш драгоценный друг, номер 390, а также номер 246, лежащий рядом же, и все ваши «друзья» крестики прекратят игру. Выйдут с острова живыми и с круглой суммой, и, в отличие от вас, забудут все как страшный сон.
Дьявольский шепот льется рядом с ухом: в нем слышатся знакомые нотки, но Ки Хун слишком сосредоточен на том, чтобы понимать смысл сказанных слов. Судорожно бегает глазами по Чон Бэ, дышащему, живому.
Ён Иль…
Боже, он же тоже выжил, да? Он же выжил, правильно? Пожалуйста…
— А остальные? Что случилось с номером 001 и теми, кто пошел со мной? — с надеждой, скрипучей и тонкой, спрашивает Сон.
— Мертвы, — жестко припечатывает Ведущий. Дергает Ки Хуна за волосы вновь, возвращая все внимание на себя. — Остальные игроки, желающие продолжить игру, пройдут остальные испытания.
— И что же от меня требуется? — тут же спрашивает Ки Хун. — Какие точные условия? Стать твоей шестеркой, развлекать випов и спонсоров? Взять в руки автомат и пойти убивать «выбывающих»? — обреченно, рисуя в голове ужасные картины.
Ему ужасно страшно, но, даже со столь незавидной участью, понимает, что согласится: он может спасти людей, положившихся на него. Он еще в состоянии что-то сделать. Плевать на собственную жизнь, как-то справится, главное — вытащить людей, которые хотели завершить игры и вернуться домой живыми.
И все-таки червяк в груди надоедливо грызет, требуя узнать, на какой ужас он соглашается.
— Ни в коем случае, — неожиданно резко и яростно звучит от Фронтмена. Ки Хун чувствует, как Ведущий буквально закрывает своей фигурой его, накрывает подобно мраку, неотвратимо и неизбежно. — Ты останешься со мной, — Ведущий слетает с уважительного на неформальность, — будешь рядом. Если понадобится — станешь вторым Ведущим, тем, кто будет мне помогать в проведении игр. Хотя, кажется, это будет неизбежным исходом нашего сотрудничества, — довольно замечает Ведущий. — Останешься на острове и будешь передвигаться только с моего дозволения, ровно как и иметь связь с внешним миром.
Слова монолитными блоками печатаются в памяти глубоким голосом Фронтмена. Ки Хун не может оторвать взгляда от темных глаз, затягивающих в бездну.
— Это прихоть спонсоров? Чтобы мятежник неожиданно стал Ведущим? — невесело хмыкает господин Сон. — И что насчет следующих игр? Если я захочу уйти, разорвать наше «соглашение»?
Ки Хун пытается различить хоть что-то за маской, но ничего нового не видит. Голос из-за маски искажается, все маленькие переливы интонаций съедаются, и на выходе звучит четкий, холодный и низкий голос. Сон не может даже предположить, кто скрывается за маской.
— Моя личная прихоть, — тихо и в какой-то мере томно. — Наше соглашение действительно, пока ты послушен, игрок 456. Если осмелишься перечить, то выбывшие игроки вернутся в игру. И поверь, — вкрадчиво, обещая расправу. — Я лично прослежу за каждым испытанием.
— Чтобы ты знал, — цедит Ки Хун, вкладывая в слова и выражение глаз бескомпромиссность, четкую позицию, — никого убивать я не буду. Можешь даже не пытаться мне «приказывать».
— Ничего страшного, — в голосе Фронтмена слышится улыбка. — Для этого существуют солдаты.
Игрок 456 поджимает губы. Спорить сейчас бесполезно, да и не в том положении он находится — связанный по рукам и ногам, в плену у врага, с кучей людей, жизни которых зависят от него. Соглашаться на условия — все равно, что предать себя и свою идею. Отказаться — поставить подпись под каждой смертью. Выбор очевиден, но внутри все равно что-то ломается. Он буквально продает себя, отдает в пользование для отсрочки участия людей, которые стали близки. Ки Хун не беспокоится о собственной сохранности — боже, пускай делают, что угодно, он уже давно попрощался с собственной жизнью, посвятив себя уничтожению игры. Но странные формулировки, вылетающие из-под маски, неизвестность — вот, что на самом деле пугает.
— Ну так что, игрок 456, — дав мужчине немного времени на обдумывание, обращается Ведущий. — Подумали над нашей сделкой? Ваша жизнь в обмен на десятки других.
Ки Хун бросил мимолетный взгляд на едва видимый экран. Сглотнул. И вернулся с решимостью в глазах. У него все равно нет выбора. И он вновь кладет себя на алтарь, принося свою жертву ради других.
— Согласен.
Сон не видел, но буквально кожей чувствовал, что ведущий растянул губы в победной улыбке.
— Прекрасно, — резюмировал Фронтмен. Отпустил многострадальные волосы игрока, нырнул рукой в карман и достал рацию. — Дальше по плану Дельта.
Ки Хун сразу же обратил внимание на экран, где треугольники, как по команде, убрали автоматы и отошли в сторону от игроков 120 и 388. В общую комнату зашел квадрат в сопровождении других солдат, тут же начиная что-то говорить. Но Сон не услышал, поскольку Ведущий выключил экран, оставляя только теплое освещение от ламп.
— Как я могу быть уверен в том, что ты исполнил свои обязательства? — напряженно уточняет Ки Хун.
— Поверьте, игрок 456, у вас будет возможность. Ну а теперь я хотел бы, чтобы вы продемонстрировали свою покладистость в соответствии с нашими договоренностями, — Ведущий наклоняется, чтобы разрезать вынутым из кармана ножом-бабочкой связывающие путы. — Надеюсь, вы помните. Мой приказ: исполнять мои указания, не сопротивляться и не пытаться каким-либо образом навредить мне. Понятно? — Фронтмен дожидается кивка перед тем, как одним четким и сильным движением разрезать веревки. Поднимает пленника за воротник и рубашку на ноги, едва придерживая, чтобы тот не упал, и заходит за спину с целью освободить руки. Веревка тихо падает на пол.
Ки Хун делает шаг вперед, аккуратно разминая руки и затекшие ноги. Оглядывает комнату, представляющую из себя исключительно наблюдательный «пункт». Ничего, что могло бы поведать о хозяине. Ничего, что могло бы сделать его человеком в глазах Сона. Фронтмен позади него садится в кресло, до этого занимаемое игроком, и внимательно наблюдает за пленником. Ки Хун трет покрасневшие запястья, оглядывает пространство и хмурится, когда поворачивается обратно к Ведущему. Смотрит на него выжидающе, прощупывая, стараясь предсказать, что захочет больной разум Фронтмена. Ему неуютно от взгляда мужчины, и совсем не понятно, куда он направлен. Из-за этого кажется, что он под прицелом камер, под микроскопом, и темные глаза сканируют каждое незначительное движение. Ведущий в кресле расслаблен — еще бы, у него под рукой нож, рация и поредевший, но все же целый штаб солдат с автоматами. Шальная мысль выхватить нож и легко перерезать горло подлецу и ублюдку душится в зародыше: Сон напоминает себе, что от сделки он выиграет гораздо больше, чем от опрометчивого убийства большой, но все же шестеренки в механизме. Сможет ли он обещать сохранность друзей, если Ведущий умрет? Нет. Да они даже не знают, на каком острове находятся, чтобы покинуть его. И это не беря в расчет, что солдаты просто так не оставили бы их.
Минута молчаливых гляделок проходит. Ки Хун ненароком думает, что Фронтмен потерялся в своих мыслях или же вовсе уснул. Но то ошибочно.
— Шаг ко мне, — приказывает мужчина. Сон легко выполняет то, что от него требуется, и, возвышаясь над фигурой, облаченной в серое, неожиданно чувствует неловкость.
Игрок не помнил, когда мог лицезреть Ведущего сверху вниз. Видел он его — хотя, скорее правильнее будет «слышал» — всего несколько раз, и в те моменты они оба сидели, причем Ки Хун — обычно связанный и лишенный зрения. В последний раз же он стоял на коленях перед Фронтменом, когда тот безжалостно — боже, спасибо — подстрелил, а не убил Чон Бэ. Да и как-то привык он за время нахождения тут то валяться на полу, то смотреть в дуло автомата, направленного в голову. В общем, обстановка не располагала к проявлениям собственной власти.
— На колени, — четко, безапелляционно. Кажется, Ведущий просто привык и мастерски отточил умение давать приказы — возражать и задавать вопросы как-то не хотелось.
Ну да, как же, постоял на ногах Сон немного, пора и честь знать.
Не сводя взгляда с маски, Ки Хун осторожно опускается на колени — брюки неудобно обхватывают ноги и жмут, но плевать. Если Фронтмен думает, что подобным сможет уязвить гордость и как-то унизить победителя одной из игр, то пусть подавится своими ожиданиями. Предвидя следующее, Ки Хун сразу же заводит руки за голову. Выражает взглядом — «Доволен?».
Жаль, что он не может видеть приподнявшуюся бровь Ведущего.
— Нет, — возражает Фронтмен. — Руки опусти. И ближе. Сюда, — мужчина расставляет ноги, освобождая пространство между своих коленей, и указывает пальцем на нужное место. Как собаке.
Сначала Ки Хун хочет встать и подойти, сокращая нужное расстояние, но сознание кричит о том, что все не так просто. Игрок смотрит на ожидающего Ведущего и читает намерения — стараясь не показать мелькнувшей ненависти, ползет к Фронтмену на коленях. Ки Хун понимает, что нельзя злить Ведущего сейчас — по крайней мере пока друзья все еще на острове. Мало ли что придет в больную голову? Нельзя рисковать жизнями просто из-за того, что Ки Хуну неприятно поползать на коленях у Ведущего в ногах.
Фронтмен удовлетворенно хмыкает, когда пленник оказывается на нужном месте. Кладет руку, затянутую в перчатку, тому на голову и довольно рокочет:
— Молодец.
Игрока 456 будто током прошибает. В интонации кроется что-то знакомое, от довольных и приятных ноток, легкой похвалы, теплеет в груди. Эта же теплота разменной монетой стыда холодит желудок. Противоречия качают из стороны в сторону. Ведущий сбрасывает свои перчатки, оставляя на подлокотнике, и вновь тянется к волосам игрока — хватает за них на затылке, влечет не сопротивляющееся тело ближе, останавливает около паха. Ки Хун больше машинально упирается руками в сидушку, чтобы не потерять равновесие в тот же момент, как сильная рука в волосах пропадет.
— Нет-нет, — качает головой Ведущий. — Руки — назад. В замок.
Ки Хун вскидывает удивленный взгляд на Ведущего. Ждет пару секунд, надеясь, что тот как-то пояснит свои действия, но в ответ слышится только молчание. Теряясь в догадках, Сон все же поступает так, как сказано — заводит руки назад, морщась от боли в раненом плече, и сцепляет пальцы друг с другом.
— Умница, — кивает Фронтмен. Пододвигается ближе к игроку, мастерски расстегивает макинтош, являя простую серую рубашку, и отводит полы в разные стороны.
Ки Хун давится, когда понимает, к чему было все представление: сложно игнорировать натянувшее брюки возбуждение прямо у собственного носа, более не скрываемое плотной тканью. Возможно, в глазах у него — жуткий страх, но он в надежде вскидывает голову на маску, тешит себя, что все не должно повернуться в такую плоскость. Не может же быть такого, что Ведущий решил оставить его только для того… Чтобы трахнуть?
— Вперед, — кивает Фронтмен. — Расстегивай ширинку зубами. С остальным помогу.
Сон дергается как от пощечины — твердая рука в волосах удерживает, стискивает с силой, и Ведущий, видя панику, ужас в глазах Ки Хуна, приближается вплотную к испуганному и побледневшему лицу.
— Нет, пожалуйста, не надо, — слабо шепчет Сон, уже ни на что не надеясь. Вот, что значило «принадлежать». И Ведущий имел в виду принадлежать телом, быть рядом — в постели. От этого тошнит. Неужели все было так просто, и ему прощалось многое за интерес не только к, как выразился сам Фронтмен, феномену вернувшегося игрока, но и потому что Ведущий желал попользоваться им? — Блядский извращенец, — шипит Сон.
— Не стоит разбрасываться подобными словами, Ки Хун, — имя игрока сладко ложится на грубый голос. И Фронтмену приятно произносить его вместо безличного «игрок 456». — Все же на кону стоят жизни твоих друзей.
Блять. Просто… Блять.
Ненависть к Ведущему томится вместе с жалостью к себе и присыпается виной, которую бы он вновь носил, как парадное одеяние, если и в этот раз не получится спасти людей, желающих закончить игру. На кой черт тогда был их бунт, жертва Ён Иля, смерти солдат? Ки Хун скрипит зубами, прогоняя тошноту. Перетерпеть. Ему нужно лишь ужаться, забыть о собственном комфорте. Он ответственен за других. И не простит себя, если собственная уязвленная гордость спустит курок. Ногти впиваются в кожу, Сон сглатывает и пытается спокойно вдохнуть и выдохнуть.
— Хорошо, да, — вылетает изо рта. — Я все сделаю.
— Хороший мальчик, — вновь довольно заключает Ведущий, оглаживая щеки и скулы игрока. Ведет большим пальцем по плотно сжатым губам, стекает ладонью на шею и тянет обратно к себе.
Внутренне Ки Хун дрожит и костерит мужчину всеми известными матами, но в действительности — покорно утыкается носом в эрекцию, задерживая дыхание, и находит зубами собачку. Тянет вниз настолько, насколько может, и отстраняется. Возможно, Фронтмен доволен работой, поэтому после ловко расстегивает пуговицу, приспускает штаны с боксерами и освобождает стоящий член. Из-под маски слышится вздох облегчения. Игрок тупо смотрит на эрекцию, застыв в некотором шоке. Ему не то чтобы часто делали минет, а он сам — никогда, поэтому…
— Это твой первый? — уточняет Ведущий, но Ки Хун, боясь разомкнуть губы, сразу не отвечает: первый что — минет, член, что еще? Мысли в голове путаются, во рту пересыхает. Волнение отзывается в слабеющих ногах. — Отвечай! — неожиданно резко, с некоторой яростью требует и дергает за черные волосы Фронтмен.
— Да!.. — сдавленно и поспешно вырывается изо рта. Ки Хун готов к осуждению — в конце концов, видимо, главному «папочке» хочется получить от него прекрасный минет, который он, в соответствии с нулевым опытом, сделать не может. Это же никак не отразится на других игроках?
— Отлично, — вместо негодования слышится улыбка. Пленник совсем не понимает реакции, с подозрением переводя взгляд с красной, освобожденной от крайней плоти головки на черную маску. — Возьми в рот головку, попробуй. Постарайся не задевать зубами.
Ки Хуна штормит от иррациональности происходящего: Ведущий игры, которого он еще несколько часов назад хотел застрелить, с сочащимся в голосе удовольствием рассказывает, как сделать ему минет. Тут же нет камер, правильно? Потому что иначе он сгорит со стыда. Игрок подается вперед, прикрывает глаза, стараясь не думать о личности, сидящей перед ним. Резко прострельнувшая в висок мысль откусить к чертям собачьим член Фронтмена была послана туда же, куда и гордость, а точнее — вон из головы. Что же, если таким образом он сможет выкупить чужие жизни, то пускай. Плевать на себя. Он уже достаточно наворотил за жизнь, дочка счастливо живет в Америке, у него самого — никого, а у друзей еще остались незавершенные дела.
Головка кажется невероятно горячей, а еще — немного терпко-соленой от предэякулята. Отвращение не накатывает, и он благодарит свое сознание за это. Ки Хун смыкает губы, стараясь на задеть кожу зубами, и немного двигает головой вперед, чтобы тот уперся в твердое небо. Поднимает едва открытые глаза на шумный и глубокий вдох и выдох. Жесткая рука с шеи поднимается на затылок, удерживая на месте. Сон застывает, ожидая дальнейших указаний. Желания проявлять инициативу ни капли, да и вряд ли окажется признано и оценено.
— Да, так, — выдыхает вновь Фронтмен, сквозь прорези маски наблюдая за пленником. Пытается успокоить шторм внутри, кричащий о том, чтобы начать самому насаживать голову на член. — Используй язык. Лижи, посасывай, выпускай изо рта и вновь насаживайся. С каждым разом старайся пропустить глубже, пока не почувствуешь рвотный рефлекс. Остановись на этом.
Игрок следует указаниям медленно, но верно, поражаясь выдержке Фронтмена — скорее знает, чем чувствует, как тяжело тому не двигаться и позволять Ки Хуну самому задавать неспешный и неуклюжий темп. Пару раз он неаккуратно задевает плоть зубами, подустав держать челюсти открытыми, и тогда рука на загривке предупреждающе сжимается. Бедра, на которые Сон оперся грудью и плечами в поисках опоры, напряжены и каменны — не вытесненная энергия идет на сокращение мышц. Было бы гораздо удобнее с руками, но проверять выдержку и границы дозволенного в первый же раз Ки Хун не решается.
С причмокиванием игрок отстраняется, чтобы вдохнуть — волосы взъерошены, грудь беспокойно поднимается и опускается, как и у Ведущего. И как тому не жарко в стольких слоях одежды? Мужчина на коленях судорожно облизывает влажные губы, а после вновь придвигается к стоящему члену с вздутыми венами — в рот не помещается даже половина, и он понятия не имеет, нормально ли делает, но пускай чертов Фронтмен довольствуется уже тем, что игрок не стал отгрызать ему достоинство. Но перед тем, как Сон вновь смыкает губы, Ведущий легко тянет его назад и чуть вниз, задирая голову.
— Дыши через нос, — тяжело звучит из-под маски. — И постарайся расслабить горло.
Ки Хун кивает едва заметно, возвращается к прерванному действу и старается сделать так, как велено. Сначала не получается, но постепенно дышать становится проще, как и двигаться. Сверху доносится тяжелое дыхание. Когда же Ки Хун мстительно и грубо лижет головку — задушенные стоны и мычание. Возможно, своим самоуправством и желанием заставить Ведущего потерять контроль, игрок сам вырыл себе яму. Хотя понял он это только тогда, когда чужая рука сжалась на затылке и сама дернула вперед, насаживая глубже, чем брал Сон. Игрок едва не подавился, однако быстро расслабил горло, мыча и вскидывая глаза к маске — мужчина весь напрягся, не отрывая взгляда от пленника. Продолжал жестко тянуть за волосы, несмотря на слабое сопротивление и жалостливый взгляд.
Головка прошлась по мягкому небу, вошла в горло, и Ки Хун не удержался, кладя до этого заведенные за спину руки на колени Ведущему. Упреждающе сжимает, давая понять о дискомфорте. Дышать носом и контролировать мышцы в таком положении сложно, на глаза накатывают слезы — в судорожных попытках ухватить кислород Ки Хун не контролирует поток из глаз. Он не считает фрикции и время, молясь, чтобы все закончилось только побыстрее.
— Глотай, — задушенно рычит Ведущий, насаживая рот Ки Хуна настолько глубоко, насколько позволяют собственные силы и сопротивление пленника.
Не то чтобы у Сона есть выбор — горькая сперма скользит по горлу, он судорожно глотает, памятуя не укусить все еще твердый член, затыкающий рот. Несколько долгих секунд — и сильная рука отпускает голову. Ки Хун валится на колени и пол, сгибается и кашляет, стараясь утереть слезы и помассировать саднящее горло. С отвращением перекатывает на языке остатки спермы, ощущает ее горечь. Уходит несколько минут на то, чтобы привести себя в порядок и вернуть мысли в нужное русло. Игрок намеренно не смотрит на Фронтмена, все это время лицезрея исключительно его колени, брюки и лакированные туфли. Накатывает стыд и унижение, а уголки рта ощутимо побаливают.
— Вот теперь наша сделка закреплена, — до боли знакомым и утомленно-довольным голосом звучит сверху.
Ки Хун застывает на секунду. И медленно, ощущая, как скрипят мышцы шеи, поднимает голову на Ведущего, успевшего привести себя в порядок. Мужчину, смотрящего на него со спокойствием и темным наслаждением. Черная маска лежит на подлокотнике рядом с рукой, более не скрывая личность. Сон неверяще переводит взгляд с нее на ставшее родным и дорогим лицо. Лицо, которое он уже не надеялся увидеть вновь.
Внутри разливается горькое предательство.
— Ён Иль?..
______________________________________
5800, слов