4
- Я думал, ты со мной на одном гектаре срать не сядешь, - усмехнулся Мирон, пропуская Аню в лифт.
- Можешь не ехать со мной, если я так тебе неприятна, - хмыкнула девушка, даже не обернувшись. - Ну, решай скорее: поедешь или нет.
На самом деле, перебоям электроэнергии было насрать на то, что кто-то из них спешит, поэтому лифт благополучно застрял на половине пути.
- Прекрасно, - выдохнула Киреева, сползая вниз по стене. - Кнопка вызова диспетчера здесь не работает - не пытайся. Остается только ждать, когда эту поломку заметят.
- Хоть где-то отдохнем, - выдохнул мужчина, ударяясь головой о стенку.
- Отдохнем мы только на том свете, - парировала она, выпрямив ноги и взглянув на него своими серо-голубыми глазами, усмехнувшись. - И ты, и я, и уставший охранник из универмага. Все равны - у всех только одна гарантия в этой жизни - смерть.
- Ну, да, это ждет каждого, - согласился Федоров. - А некоторых даже несколько раз.
- Хочешь затереть про смерть души? - спросила Аня. - Странно это будет слышать именно от тебя. От человека, который, даже при условии существования вышеупомянутой, умудрился просрать ее не полностью, но все же и не сохранил целиком. Хотя, если рассматривать это сквозь призму твоего образа, то, возможно, тебе и хватит того, что осталось, но опять же... Здесь куча условий.
Ни у ее образа, ни у его - души не было, а что касается самих людей за ними, то там все как-то сложно для понимания обычного человека. Потому что вдвоем они пиздец как заебались жить, но умирать не хотели. Потому что вдвоем заебались ебать всех в рот с шапкой Мономаха на голове, которая сдавливает ее так, что слышен хруст черепа. Потому что за глазами обоих стояла усталость, в сердце билось в сильнейшей агонии непримерение, а разум слал все нахуй. Даже если весь мир будет гореть синим пламенем, они уже не загорятся: их потушили, посчитав слишком опасными для окружающих. То, что давно мертво - не воскресишь.
- Вот тебе и идея для новой статьи, - заметил Янович, устало выдохнув.
О нем много говорят, о нем много пишут, его диссят, упоминают в баттлах, посвящают строки, а он уже просто хочет спрятаться от всего этого, поджать под себя колени, сидя в темном чулане: ему надоел мир, полный всякой хуйни и блядей, но уйти раньше, чем положено, он не сможет. Главврач вряд ли отключит аппарат так рано.
- А смысл? - подала голос девушка. - Если я захочу что-то сказать, напишу об этом, будь уверен, но писать просто так, чтобы было... Это не по адресу.
- О тебе когда-то писали статьи? - спросил Мирон.
У него был уставший голос и вид, будто ему холодно: толстовка, кожанка и футболка под ними. Мужчина замерз - объятия дам на одну ночь никогда не согреют, а человека, который бы его нормально обнял и пустил в сердце просто не было. Он жил один. Да даже когда вокруг были сотни людей, даже в толпе, даже при полной конфигурации Олимпийского - не нашелся бы человек, который бы подошел ему. Потому что он пиздец какой сложный с виду, и никто даже не хочет узнавать, насколько автор сотен строчек, ранящих сердце, прост. Как три копейки. Как пример два плюс два.
- Писали. Только я на них не зацикливалась, - пожала плечами Киреева. - Это взгляд со стороны, который, на тот момент жизни, мне не особо был нужен. Каждый сам решает, что ему нужно, а что нет. Если ты берешься за чтение статей о себе, то хочешь узнать насколько точно воплотил в жизнь задуманный образ.
У Оксимирона все хорошо, а вот у Мирона сбиты костяшки, кровят буквы на пальцах, слепит чувствительные к свету глаза любой прожектор, вспышка, глушит звук затвора камеры и тихий бит где-то далеко. Сочетание несочитаемого с тремя иксами чувствует себя лучше, чем великолепно, когда у личности за ним в легких стекло, которое режет изнутри, но не убивает - сильнее тоже не делает - только изматывает.
- Ты думаешь, не существует людей, которые не скрываются за масками? - спросил Федоров.
- Я таким не верю, - проговорила она. - Потому что не бывает в жизни все хорошо, это первое.
- А второе?
- Любой человек видит что-то плохое во всем, а подбитые жизнью чувствуют подвох в чужой улыбке.
Поэтому Аня вечно насмехается над всем: пытается дать понять, что она - не то, что искали и вообще не то, на что следует обращать внимание, расчитывая на долгосрочные отношения. Девушка вообще мимо любых списков, понятий и стандартов, как и Янович. Он посмотрел на нее, не заметив той самой ухмылки. Сейчас она была другой: не такой, как у бара несколько дней назад.
- Ты устал? - поинтересовалась Киреева.
- Да, - кивнул Мирон. - А ты?
- Безумно.
Странный диалог для людей, которые знают друг друга чуть больше недели, хотя у них вся жизнь такая - тут нечему удивляться.
- Можно я тебя обниму? - спросила она.
- Делай, что хочешь.
Мужчине было похуй до того, как Аня села рядом и обняла - потом у него, кажется, появилось сердце где-то в левом подреберьи. Маленькая фигурка девушки с огромным эго грела лучше, чем что-то другое, потому что она была живой и настоящей, хоть и порой невыносимой.
- Ну, что, помолчим, блять? - куда-то в грудь Федорова проговорила Киреева.
- Шума вокруг нас и так достаточно.
Потерянные и все еще не найденые души, сломанные и испорченные скелеты. Два образа и две личности за ними, застрявшие в одном лифте в тишине, разбавляемой дыханием обоих. У них есть время, которого им не хватает. У них есть возможность. Они есть друг друга. Не имеет значения, в плане банального существования в одном городе или чего-то большего, чем даже дружба. Они есть. Пока это так - возможно все.