тупая блондинка | pablo gavi

База «Сьютат Эспортива» пахла так же, как и раньше. Свежескошенная трава, влажный песок на тренировочных полях, лёгкий запах хлорки из раздевалок и тот особенный, почти неуловимый аромат утренней Барселоны — смесь моря, выхлопных газов и надежды. Сара шла по знакомой дорожке, и каждый шаг отдавался эхом в груди. Она была здесь уже полторы недели, но всё ещё не привыкла. Не привыкла видеть эти стены как чужая. Не привыкла заходить в гостевую раздевалку, а не в ту, где висела её табличка с именем. Не привыкла проходить мимо фотографий на стене почёта, где она всё ещё была — в форме «Барсы», с кубком, с улыбкой, которая теперь казалась такой далёкой.

Тренировка закончилась час назад, но Сара задержалась — делала дополнительные упражнения, чтобы не думать. Чтобы заглушить голос в голове, который нашептывал: «Ты здесь чужая. Ты всегда была чужой. Просто раньше ты этого не замечала». Она вышла на парковку, когда солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в розово-золотистые тона. Волосы были влажными, футболка прилипла к спине, ноги гудели — но в душе была та пустота, которую ничем не заполнить.

Она уже почти дошла до машины, когда заметила фигуру у входа в административное здание. Высокая, стройная, с идеальной осанкой и той особенной грацией, которая отличает настоящих игроков. Алексия Путельяс стояла, прислонившись к стене, с телефоном в руке, и, казалось, ждала кого-то. Или просто наслаждалась вечером. Сара замерла на секунду, чувствуя, как внутри всё сжимается — от страха, от старой обиды, от того неуёмного уважения, которое она испытывала к этой женщине, несмотря ни на что.

Алексия подняла голову, увидела её, и на её лице появилась лёгкая, почти насмешливая улыбка. Она убрала телефон в карман и сделала шаг навстречу.

— Сара, — сказала она, и в голосе её не было ни злости, ни холода. Только лёгкая, колючая ирония. — А я думала, ты уже сбежала обратно в Лондон. Или, может, решила остаться? У нас тут как раз освободилось место в составе. Шучу.

— Привет, Алексия, — ответила Сара, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Нет, я пока здесь. Финал через несколько дней. Не хочу пропускать такое событие.

— О, финал, — Алексия сделала вид, что задумалась. — Да, точно. Мы играем с «Челси». Интересно будет посмотреть, как ты себя покажешь на родном стадионе. Только не бойся, я буду бить не очень сильно.

Сара почувствовала, как внутри закипает — смесь раздражения и той старой, застарелой боли, которую она носила в себе все эти месяцы.

— Я не боюсь, — ответила она. — Я давно перестала бояться. Ты, наверное, помнишь — когда я уезжала, я уже ничего не боялась.

Алексия усмехнулась, но в её глазах мелькнуло что-то тёплое. Или, может, Сара просто хотела это увидеть.

— Помню, — сказала она. — Ты стояла у ворот, с сумкой через плечо, и смотрела на меня так, будто я была врагом. А я... я не знала, что сказать. Мне было жаль, что всё так вышло. Но я не могла пойти против тренера. Ты понимаешь?

— Понимаю, — кивнула Сара. — Ты капитан. Ты должна поддерживать команду, а не отдельных игроков. Я всегда это знала. Просто было обидно.

— Обидно, — повторила Алексия. — Да, наверное. Я тоже была обижена. Ты ушла, а я осталась разгребать то, что мы не доделали. И знаешь, в чём-то ты была права. Мы не дали тебе шанса. А ты его еще как заслуживала. Я видела твои матчи за «Челси». Ты выросла. Стала сильнее.

Сара смотрела на неё, и внутри медленно отпускало. Не полностью, но хотя бы немного. Этот разговор, который она представляла себе сотни раз, оказался совсем не таким, как она думала. Не было криков, не было слёз. Только усталое признание и, кажется, уважение.

— Я тоже видела ваши матчи, — сказала Сара. — Вы по-прежнему лучшие. И я рада, что у меня есть шанс сыграть против вас. Даже если это будет больно.

Алексия кивнула, но в её взгляде появилась тень. Она на секунду задумалась, будто взвешивая, стоит ли продолжать. Потом всё же решилась.

— Знаешь, — начала она, — я хотела спросить. Ты следишь за тем, что происходит в сборной?

Сара насторожилась. Конечно, она знала. Все знали. Скандал, который до сих пор сотрясал испанский женский футбол. Пятнадцать игроков отправили письма в федерацию с требованием уволить главного тренера. Жаловались на условия, на методы тренировок, на то, что их не слышат. Хорхе Видьда, главный тренер, остался. А те, кто подписал письма, оказались в изоляции.

— Знаю, — коротко ответила Сара, не желая продолжать. — Невозможно не знать. Это обсуждают везде.

— Мапи и Патри до сих пор не вернулись, — тихо сказала Алексия. — Они принципиально отказались играть за сборную, пока у руля Вильда. Им нечего терять — они уже всё сказали. А другие... другие пытаются найти компромисс. Айтана и Мариона вернулись, их вызвали на сборы. Но даже им приходится несладко.

Сара сжала ключи в руке. Она помнила Мапи — ту, с кем играла в молодёжке, ту, кто всегда стояла за справедливость. Она помнила, как Мапи смотрела на неё в раздевалке после того матча, когда Сара впервые почувствовала, что её здесь больше не ждут.

— И ты хочешь спросить, вызовут ли меня? — Сара усмехнулась, но в этой усмешке не было веселья. — Чтобы я тоже встала на вашу сторону? Чтобы я повторила путь Мапи?

— Я не знаю, что ты решишь, — ответила Алексия. — Но я хочу, чтобы ты знала. Чтобы ты не оказалась слепой, когда это коснётся тебя.

— Это уже коснулось меня, — сказала Сара, и голос её дрогнул. — Когда я уходила из «Барсы», мне казалось, что это самое большое предательство в моей жизни. А теперь я смотрю на вас — и вижу, что есть вещи и похуже. Что можно любить клуб, отдавать ему всё, а потом оказаться за бортом, потому что ты не вписалась в чьи-то планы.

Она повысила голос, чувствуя, как внутри закипает та самая, знакомая злость.

— У меня финал Лиги чемпионов через несколько дней! Я не хочу думать о том, кого отстранили, кто вышел из состава, кто прав, кто виноват. Я хочу просто выйти на поле и сыграть. Понятно?

Алексия смотрела на неё спокойно, без осуждения. В её глазах не было обиды — только усталая мудрость человека, который давно пережил всё это. Она подождала, пока Сара выдохнет, и только тогда заговорила.

— Я понимаю твою злость, — сказала она тихо. — Я тоже была такой. Думала, что если закрыть глаза, то всё пройдёт само. Что можно просто играть, не вникая в то, что происходит за стенами раздевалки.

Она сделала паузу.

— Но это не работает, Сара. Посмотри на нас. Мы - одна из самых сильных сборных в мире. А внутри — сплошной раскол. Одни вернулись в сборную, другие отказались. И мы, те, кто остался, пытаемся сохранить лицо, когда на тренировках царит тишина. И это не просто конфликт. Это... разрыв. Который затягивает всех.

Сара молчала. Она знала, что Алексия не врёт. Она видела заголовки, читала интервью, слышала шепотки в кулуарах. Федерация стояла на своём, игроки — на своём. И никто не хотел уступать.

— Я не говорю, что ты должна присоединиться к нам или подписать письмо, — продолжила Алексия. — Я говорю, что ты должна знать. Потому что, когда тебя спросят, на чьей ты стороне, у тебя должен быть ответ. Даже если этот ответ — «я не хочу выбирать». Но ты должна принять это решение осознанно, а не потому что кто-то за тебя его принял.

Сара провела рукой по лицу. Внутри всё ещё клокотало, но голос Алексии, спокойный и твёрдый, пробивался сквозь её ярость.

— Ты права, — сказала она наконец. — Я не хочу быть слепой. Но я не готова к этому. Не сейчас. Может быть, после финала. Может быть, когда я перестану бояться, что всё, что я построила, рухнет в один миг.

Алексия кивнула и мягко улыбнулась.

— Это и есть взросление, Сара. Понимать, что бояться — нормально. И выбирать свой путь, даже когда он страшный.

Она отступила на шаг, давая Саре пространство.

— Я не буду тебя торопить. Но если решишь поговорить — я здесь. Как капитан. И как человек, который тоже когда-то боялся.

Сара смотрела ей вслед, чувствуя, как тяжесть разговора медленно оседает внутри, превращаясь в нечто новое. Она не знала, сможет ли когда-нибудь принять эту сторону Алексии. Но впервые за долгое время она поняла, что их связывало не только соперничество. Но и что-то большее — уважение к пути, который каждая из них выбрала. Даже если он был разным.

Сара думала о сборной, о Мапи, о той тишине, которая воцарилась в раздевалке национальной команды, когда одни игроки отказались возвращаться, а другие, вернувшись, не могли смотреть друг на друга. Она думала о том, что этот конфликт, как тень, накрывал всех, даже тех, кто пытался стоять в стороне. Потом её мысли переключились на предстоящие выходные. Дом ее семьи за городом. Тот самый старый дом, с верандой, камином и большим садом, который пах летом и детством. И Пабло. Там же будет и он. Эрик сказал, что мама сама пригласила его, что «всем вместе будет веселее». Сара знала, что мама не просто так это сделала. Альба всегда чувствовала, когда что-то было не так, и пыталась всё исправить. Тёплым воскресным обедом. Пирогом. Приглашением того, кого Сара так отчаянно пыталась забыть.

Она села в машину, завела двигатель, нажала на газ. За окном поплыли знакомые улицы, и Сара чувствовала, как внутри неё нарастает тревога. Она была не готова к этому. К тому, чтобы видеть его в кругу семьи. К тому, чтобы сидеть с ним за одним столом и делать вид, что ничего не случилось. К тому, чтобы смотреть ему в глаза и не думать о том, что было между ними когда-то.

Но в то же время где-то глубоко внутри теплилась маленькая, почти запретная надежда. Надежда на то, что, возможно, эти выходные изменят всё. Или на то, что они помогут ей наконец понять, чего она хочет.

Она подъехала к дому родителей, вышла из машины. На крыльце её уже ждала мама, улыбаясь и махая рукой.

— Сара! Мы почти готовы! Заходи, у нас есть час до отъезда.

Сара улыбнулась в ответ, хотя внутри всё сжималось от напряжения. Она перешагнула порог родного дома, чувствуя, как за спиной закрывается дверь в её обычную жизнь, и впереди начинается что-то новое, что было и страшным, и желанным одновременно.

— Сара! — окликнул её брат. — Я всё подготовил. Твоя сумка уже в машине. Только не забудь взять что-нибудь тёплое — вечера там прохладные.

Она кивнула, поднялась к себе в комнату, где на кровати уже лежала небольшая дорожная сумка. Сара постояла, глядя на неё, чувствуя, как в груди разрастается странное, щемящее чувство. Она взяла сумку и спустилась вниз. И в этот момент в дверь позвонили.

Мама открыла. За дверью стоял Пабло. Сара замерла, когда увидела его — он был в простой футболке и джинсах, с рюкзаком на плече. Он не смотрел на неё, а разговаривал с мамой, улыбаясь, и эта улыбка была такой родной и такой чужой одновременно. Внутри Сары что-то дрогнуло. Она смотрела на него и чувствовала, как все её сомнения, все её страхи, все её надежды сплетались в один тугой клубок. Она не знала, что будет дальше, но знала одно: эти выходные изменят всё.

Сара замерла на пороге гостиной, глядя на Пабло, который стоял в дверях, разговаривая с мамой. Она видела его профиль, его руки, сжимающие лямку рюкзака, его лёгкую улыбку, когда он что-то отвечал Альбе. Внутри всё сжалось — от страха, от той странной, почти забытой нежности, от желания, чтобы этот момент длился вечно, и от желания, чтобы он никогда не наступал.

— Сара! — мама заметила её и помахала рукой. — Иди сюда, Пабло уже приехал. Мы как раз обсуждали, кому что везти. Ты не забыла взять тёплые вещи?

Сара кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Она медленно подошла к двери, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Пабло обернулся, когда она подошла ближе, и их глаза встретились. Его взгляд — тёплый, чуть испуганный, словно он тоже не знал, что делать в этой ситуации.

— Привет, — сказал он тихо.

— Привет, — ответила она, и голос её прозвучал хрипло.

Они стояли друг напротив друга, и между ними — целая пропасть месяцев, обид и невысказанных слов. Мама, кажется, почувствовала это и решила разрядить обстановку.

— Ну, все собираются! — громко объявила она. — Пабло, поставь рюкзак в багажник, мы уже почти готовы. Сара, ты с нами на одной машине, а Эрик поедет отдельно, у него ещё дела по пути. Всё, поехали!

Пабло кивнул и, бросив последний взгляд на Сару, направился к выходу. Она осталась стоять, чувствуя, как подкашиваются ноги. Эрик подошёл к ней, хлопнул по плечу.

— Держись, — сказал он шёпотом. — Всё будет хорошо.

Она не ответила. Она просто пошла на выход, чувствуя, как мир вокруг неё сужается до одного человека, стоящего у машины, который загружал свои вещи в багажник. Того самого, которого она пыталась забыть.

Машина тронулась с места, и Сара сидела на заднем сиденье, глядя в окно на проплывающие дома и деревья. Пабло сидел на переднем сиденье, рядом с отцом, и они о чём-то говорили — о погоде, о дороге, о чём-то незначительном. Сара смотрела на его затылок, на то, как он держит голову, на то, как иногда оборачивается, будто проверяя, что она здесь. И внутри неё разрывалось что-то огромное, что было и болью, и надеждой одновременно.

Она закрыла глаза и прижалась лбом к стеклу. Мысли путались — о финале, о сборной, о том, что она скажет ему, когда они останутся наедине. А они останутся. Она знала это. В доме, где каждый уголок был пропитан их общими воспоминаниями, невозможно было избежать встреч взглядами, случайных прикосновений, тех моментов, когда всё лишнее исчезает.

Мама что-то рассказывала о пироге, отец вставлял свои комментарии, Пабло вежливо смеялся. А Сара сидела и думала о том, что эти выходные станут решающими. Она боялась их, но в то же время ждала. За окном простирались поля, и Барселона оставалась позади. А впереди — старый дом, где всё могло измениться. Или остаться прежним. Она не знала, что хуже.

— Сара, ты слышишь? — мама обернулась к ней. — Я говорю, Пабло поможет Эрику с дровами, а ты мне с продуктами. Всё по-честному распределим.

Сара открыла глаза, встретилась взглядом с Пабло — он смотрел на неё в зеркало заднего вида.

— Хорошо, — сказала она. — Без проблем.

Пабло чуть улыбнулся и снова отвернулся к дороге. И в этой короткой улыбке Сара увидела надежду. Хрупкую, почти незаметную, но надежду.

Она выдохнула и подумала: «Может быть, всё действительно будет хорошо».

Машина мягко затормозила на гравийной дорожке, и Сара услышала знакомый скрип калитки, которую отец так и не починил за все эти годы. Задняя дверца открылась, впуская поток свежего, чуть влажного воздуха, пахнущего травой, мокрой корой и чем-то ещё, что она не могла назвать — наверное, просто этим местом. Местом, где прошло её детство. Она выбралась наружу и замерла, глядя на дом. Старые каменные стены, увитые диким виноградом, деревянная веранда, на которой они когда-то пили лимонад и слушали сверчков. Качели, которые папа сколотил своими руками и которые до сих пор качались на ветру. Всё было таким же, как в памяти. И в то же время — совсем другим.

Пабло выбрался с переднего сиденья, опираясь на костыли. Он смотрел на дом с таким же выражением — смесь узнавания и отстранённости.

— Ничего не изменилось, — сказал он тихо, будто себе.

— Почти, — отозвалась Сара, и он повернулся к ней. — Качели перекрасили. В прошлом году. Папа сам.

— Хорошо получилось.

Они стояли на дорожке, разделённые несколькими шагами, и не знали, что сказать дальше. Альба уже суетилась вокруг машины, открывала багажник, что-то говорила отцу и Эрику, который подъехал следом. Шум, смех, привычная суета, которая заполняла пространство, не давая им остаться наедине. Или, наоборот, давая им передышку.

— Ну что, — мама Сары выпрямилась, держа в руках пакет с продуктами. — Помещения уже проветрены, кровати застелены. Эрик, ты с Пабло дрова принесёшь, а мы с Сарой разберём продукты. Всё по плану.

Эрик кивнул, хлопнул Пабло по плечу.

— Идём, помощник. Покажешь, на что способен с этими своими костылями.

Пабло усмехнулся и, прихрамывая, направился за Эриком к поленнице. Сара смотрела ему вслед, чувствуя, как внутри оттаивает что-то, что она так долго держала в узде. Альба подошла к ней, мягко коснулась руки.

— Всё хорошо, дочка, — сказала она тихо. — Просто дай себе время.

Сара кивнула, не в силах говорить. Она взяла сумку и пошла в дом.

Внутри пахло деревом, старым ковром и чем-то ещё — тем особым запахом, который бывает только в домах, где живут семьей. Она прошла в гостиную, где горел камин. Отец уже возился с дровами, разжигая огонь. Сара поставила сумку на пол и села на диван, чувствуя, как тепло разливается по телу.

Через несколько минут Эрик и Пабло зашли, неся охапку дров. Пабло, поставив свою ношу у камина, подошёл к Саре.

— Устала? — спросил он, садясь в кресло напротив.

— Немного, — призналась она. — Ты?

— Я — всегда, — усмехнулся он. — Но это уже почти привычка.

Они смотрели друг на друга через разделяющее их пространство. Сара заметила, как Эрик и мама уже вышли на кухню, оставив их одних. Пауза затянулась, но она не была неловкой.

— Сара, — начал Пабло, но она перебила:

— Не надо. Не сейчас. Просто... дай мне привыкнуть к тому, что ты здесь.

Он кивнул, откинулся на спинку кресла.

— Хорошо. Я подожду. Сколько нужно.

Она закрыла глаза, чувствуя, как в груди разрастается спокойствие, смешанное с волнением. За окном шелестели деревья, в камине потрескивал огонь, и за стеной слышались голоса её семьи. Всё было правильно. Всё было на своих местах. И, может быть, это был первый шаг к тому, чтобы наконец всё наладилось.

Они сидели в тишине, нарушаемой только потрескиванием огня в камине. Где-то вдалеке, за стеной, слышались голоса — мама Сары что-то рассказывала Эрику, отец возился с дровами в пристройке. Обычные звуки обычной семьи, которые вдруг стали фоном для чего-то гораздо более важного.

Сара смотрела на огонь, чувствуя, как тепло разливается по телу, но внутри всё ещё было холодно. От этого вечера, от его присутствия, от того, что они сидят в двух метрах друг от друга и молчат. Она знала, что должна что-то сказать, но слова застревали в горле.

— Помнишь, — вдруг начал Пабло, и она подняла на него глаза. — Как мы сидели здесь в прошлый раз? Когда я ещё ходил без костылей.

Сара кивнула, удерживая его взгляд.

— Помню. У нас был дурацкий спор о том, кто быстрее добежит до озера.

— Ты всё равно выиграла, — усмехнулся он. — Я споткнулся.

— Ты всегда спотыкался, — сказала она, и в её голосе появилась лёгкая, почти забытая насмешка. — Просто у тебя есть талант.

Он улыбнулся — искренне, тепло, так, как не улыбался последние месяцы. И в этой улыбке она увидела того, кого знала когда-то. Того, кого она не могла забыть, как бы ни пыталась.

— Я тоже помню, — сказала она после паузы. — Как мы сидели на крыльце и смотрели на звёзды. Ты тогда сказал, что хочешь стать лучшим футболистом в мире.

— Я и сейчас хочу, — ответил он. — Просто теперь я понимаю, что одного желания мало.

Она хотела что-то сказать, но в этот момент дверь открылась, и в гостиную заглянула мама.

— Вы как, голодные? Ужин через полчаса, мы пока всё накроем. Можете прогуляться или просто посидеть, я не буду вам мешать.

Она улыбнулась, и в этой улыбке было столько понимания, что Сара почувствовала, как к горлу подступает комок. Девушка кивнула в ответ, не в силах вымолвить ни слова, но внутри всё дрожало от благодарности. Мама всегда умела появляться в нужный момент, чтобы дать им пространство — или, наоборот, чтобы напомнить, что они не одни в этом мире.

Дверь закрылась, и в гостиной снова воцарилась тишина. Но теперь она была не такой тягучей, как в коридоре, а скорее напоминала паузу перед новым аккордом — неуверенную, но полную надежды. За окном медленно догорал закат, окрашивая небо в розовые и лиловые оттенки, а камин мягко потрескивал, разбрасывая по стенам тёплые блики.

Пабло, опираясь на костыли, пересел в кресло напротив Сары и, устроившись поудобнее, поднял на неё взгляд. Его лицо было спокойным, но она видела, как дрожат его пальцы, сжимающие спинку. Он тоже нервничал. Это почему-то немного успокаивало.

— Твоя мама всегда знает, что сказать, — произнес он с лёгкой, почти застенчивой улыбкой, которая тронула лишь уголки губ. — Она у тебя... особенная.

Сара улыбнулась в ответ — не той холодной улыбкой из Лондона, а настоящей, чуть грустной, той, что пряталась где-то внутри в последние месяцы.

— Да, она умеет сглаживать углы. Наверное, она единственная, кто умеет нас всех мирить.

— Она меня с детства приучала, — добавил Пабло, отводя взгляд к огню. — Помню, когда я первый раз остался у вас на ночь, я боялся, что она будет меня ругать за то, что я шумно ем. А она просто поставила передо мной тарелку и сказала: «Ешь, мальчик. Дома все свои».

Сара тихо рассмеялась. Этот смех был лёгким, почти забытым, и он удивил её саму. Она сама не ожидала, что он вырвется наружу, ведь внутри всё ещё было так тяжело. Но слова Пабло — такие простые и тёплые — словно коснулись чего-то давнего, спрятанного глубоко внутри, что не тронули ни Лондон, ни разлука, ни её собственная броня.

— Она и сейчас так говорит, — сказала она, и голос её потеплел. — Даже когда я уже взрослая. Прихожу уставшая, злая после тренировок, а она ставит передо мной тарелку, и всё становится... легче. Наверное, это у неё в крови — лечить едой.

Она улыбнулась своим мыслям, но улыбка тут же померкла, когда она вспомнила, как давно не была в этом доме по-настоящему. Как приезжала наскоком, хватала вещи, уезжала — и оставляла всё, что было важно, позади. Она отвела взгляд, упёршись в неровное пламя камина.

— Я ведь почти не приезжала сюда, — проговорила она, и в голосе её проскользнула горечь. — После того, как я уехала в Англию, я боялась возвращаться. Думала, что этот дом, эти стены, этот запах — они напомнят мне о том, что я оставила. О том, что уже не вернуть.

Она замолчала, чувствуя, как слова застревают в горле, и внутри разливается та самая глухая боль, которую она привыкла прятать за работой, тренировками и улыбками для интервью. Пабло не перебивал, и она чувствовала это. Его молчание было не пустым, а наполненным, будто он ждал, пока она сама дойдёт до того, что нужно сказать.

— А теперь я здесь, — тихо закончила она, глядя в огонь, — и чувствую, что это место... оно всё ещё моё. Даже после всего. Даже когда я не знаю, что будет завтра.

Снаружи, где-то за окном, ветер шевельнул старые ставни, и в доме стало особенно тихо. Только дрова изредка потрескивали, и тени от огня плясали по стенам, будто древние, безмолвные свидетели их прежней близости. Пабло сидел неподвижно, словно боялся спугнуть этот момент, и она чувствовала его взгляд — не требовательный, не просящий, а просто внимательный, как будто он видел её насквозь.

— Я знаю, что это такое, — сказал он наконец. — Когда возвращаешься в место, где всё помнит тебя — каждую твою ошибку, каждую улыбку. И ты не знаешь, как с ним быть. Как будто ты вернулся домой, а ключ больше не подходит к замку.

Она перевела на него взгляд. Он сидел, чуть подавшись вперёд, опираясь на костыли, и его лицо освещалось огнём — уставшее, но тёплое. Без тени той привычной бравады, которая когда-то раздражала её до скрежета. И вдруг она поняла, что они оба здесь — в одном доме, в одной тишине — и оба ищут ответа на один и тот же вопрос.

— Пабло, — сказала она, и голос её дрогнул. — Я хочу спросить тебя кое-что. Только не думай, что это что-то значит, ладно? Просто... мне нужно знать.

Он не отводил взгляда. Медленно кивнул.

— Спрашивай.

Она запнулась, сглотнула, чувствуя, как слова царапают горло. За окном прошуршала ветка, и где-то на кухне закапала вода из крана. Обычные звуки, которые вдруг стали оглушительными в этой тишине.

— Ты тоже чувствуешь, что застрял между тем, кем был, и тем, кем хочешь стать? — спросила она, и вопрос прозвучал не как обвинение, а скорее как крик о помощи. — Я смотрю на себя в зеркало и иногда не узнаю. Я живу в Лондоне, у меня другая жизнь, другой клуб, другие люди. А внутри я всё ещё та девчонка, которая боялась, что её не возьмут в основу. И я не знаю, как совместить это.

Пабло медленно выдохнул, и в этом выдохе была вся его собственная боль, которую он так долго прятал за закрытой дверью.

— Я тоже, — ответил он, и голос его прозвучал хрипло. — Я думал, что если перестану играть, то смогу перестать быть тем, кем я был. Но это не работает. Я просыпаюсь и чувствую, что всё ещё тот парень, который хотел быть лучшим. Который хотел быть достойным тебя. А теперь я даже не знаю, как быть достойным себя самого.

Она смотрела на него, и в глазах у неё защипало. Слёзы не катились, но стояли у края, готовые сорваться, и она не знала, хочет ли плакать от боли или от облегчения.

— Ты был достойным, — сказала она еле слышно. — Ты всегда был. Просто мы оба слишком боялись это признать.

Сара провела рукой по колену, разглаживая несуществующую складку на джинсах, и снова посмотрела в огонь. Тишина между ними уже не была гнетущей — она стала почти осязаемой, тёплой, как воздух у камина. Где-то на кухне тихо звякнула посуда — мама мыла чашки, напевая что-то себе под нос. Обычный вечер, который вдруг стал чем-то большим.

— Можно я скажу тебе кое-что? — спросила она, не глядя на него. — Я ещё никому не говорила. Даже Мейсону.

Он не ответил, но она почувствовала, как он чуть подался вперёд, и это молчаливое «да» было красноречивее любых слов. Она сжала пальцы в замок, чувствуя, как ногти впиваются в ладони.

— Я боюсь финала, — сказала она, и голос её прозвучал глухо, будто она признавалась в чём-то постыдном. — Я говорю всем, что готова, что это просто матч, что я играю за «Челси» и ничего не изменилось. Но это не так. Каждый раз, когда я захожу на «Камп Ноу», у меня внутри всё переворачивается. Я помню этот стадион с детства. Как я сидела на трибунах и смотрела на тех, кто выходил на поле. Как мечтала стать одной из них. А теперь я должна выйти против них.

Она замолчала, чувствуя, как к горлу подступает комок. Руки дрожали, и она спрятала их под бёдра, чтобы он не заметил.

— Я смотрела на Алексию, и думала: «Вот она. Та, кто заменила меня. Та, в чьи планы я не вписываюсь». Но на самом деле я злилась не на неё. Я злилась на себя. За то, что не смогла удержаться. За то, что ушла. За то, что позволила им вышвырнуть меня.

Она подняла глаза на Пабло. Его лицо было спокойным, но она видела, как он сжимает ручку костыля, как побелели костяшки. Он слушал так, будто каждое её слово было самым важным в мире.

— А теперь ещё эта история со сборной, — продолжила она, чувствуя, как слова вырываются наружу, как вода сквозь плотину. — Я смотрю на них, на Мапи, на Патри, на всех этих девчонок, которые борются за то, чтобы их услышали. И я думаю: «А что, если я тоже должна была бороться? Что, если я просто сдалась?» Я уехала, потому что мне было больно. Но может быть, я должна была остаться и кричать, пока они не услышат?

Она перевела дыхание, чувствуя, как внутри отпускает. Слова, которые она носила в себе месяцами, наконец вышли наружу, и это было одновременно страшно и облегчающе.

— Я не знаю, что правильно, Пабло. Я не знаю, что будет после финала. Я не знаю, вернусь ли я когда-нибудь в сборную, или меня просто забудут. И это... это сводит меня с ума.

Она замолчала, чувствуя, как щиплет глаза, но слёзы так и не покатились. Она слишком долго училась не плакать.

Пабло смотрел на неё, и его взгляд был тёплым, как огонь в камине. Он не пытался давать советы, не говорил банальных вещей вроде «всё будет хорошо». Он просто сидел и слушал, и в этом молчании было больше понимания, чем в любых словах.

Когда она закончила, он медленно выдохнул, и в этом выдохе она услышала всё то же, что чувствовала сама: боль, надежду и тихую решимость.

— Ты не сдалась, Сара, — сказал он наконец. — Ты не сдалась. Ты просто выбрала другой путь. Потому что иногда, чтобы остаться собой, нужно уйти. Это не слабость. Это сила. И если ты когда-нибудь решишь вернуться, ты вернёшься уже другой — сильнее, чем прежде. И если они не увидят этого, это их потеря.

Она смотрела на него, и в груди разливалось странное, почти забытое тепло. Она не знала, что ответить. Она просто сидела рядом с ним, чувствуя, как тишина между ними становится чуть легче, чуть прозрачнее. И в этой тишине было всё, что они не могли сказать словами.

Она замолчала, и слова повисли в воздухе, тяжёлые, но освобождающие. Сара чувствовала, как внутри неё разливается странное, почти забытое спокойствие — будто она наконец-то сбросила с плеч груз, который несла так долго. Она не знала, почему выбрала именно его, именно сейчас, чтобы открыться. Но это было правильно.

В камине что-то щёлкнуло, и один из угольков, отколовшись, упал вниз, рассыпавшись снопом искр. Пабло смотрел на неё, и его глаза были тёплыми, почти жидкими в отблесках огня. Он не отводил взгляда, хотя в какой-то момент, казалось, хотел отвести — чтобы дать ей пространство, чтобы не давить. Но он остался. Смотрел.

— Знаешь, что я вижу? — тихо сказал он, и его голос был таким же низким, как треск дров. — Я вижу девушку, которая прошла через ад и не сломалась. Которая боится, но всё равно идёт вперёд. Которая, даже когда ей страшно, находит в себе силы говорить об этом. Это не слабость, Сара. Это... это самая большая сила, которую я когда-либо видел.

Она хотела что-то сказать, но слова застряли в горле. Он отложил костыли в сторону и чуть повернулся к ней, его колено почти касалось её колена. Теперь между ними было всего несколько сантиметров, и это расстояние было одновременно и слишком маленьким, и слишком большим.

— Ты знаешь, когда я смотрел на тебя в том кафе, когда ты сидела с Фермином, — продолжил он, и в его голосе появилась новая, чуть хриплая нота, — я думал: «Господи, я ведь правда люблю её». Я знал это и раньше. Но тогда, в тот момент... я понял, что это не уйдёт. Никуда. Что это часть меня, и я просто устал с этим бороться.

Сара подняла на него глаза. Внутри неё что-то дрогнуло, словно стена, которую она строила так долго, дала трещину. Она хотела сказать что-то о Мейсоне, о том, что у неё есть обязательства, что она не может просто так всё перечеркнуть. Но слова не шли. Вместо этого она просто сидела, глядя на него, и чувствовала, как тепло от камина смешивается с теплом, которое исходило от него.

— Я не знаю, что будет завтра, — прошептала она. — Я не знаю, что будет через неделю. Но здесь, сейчас... я хочу, чтобы ты знал: ты всегда был важен для меня. Даже когда я пыталась тебя ненавидеть.

Он чуть улыбнулся — той самой улыбкой, которую она помнила с детства, когда они были просто двумя детьми, которые не знали, что их ждёт впереди.

— Это уже что-то, — сказал он.

Они сидели в тишине, и огонь медленно угасал, превращаясь в тлеющие угли. В доме было тихо, только ветер изредка шевелил старые рамы, да где-то на кухне тихо звякнула чашка. Сара чувствовала, как его плечо почти касается её плеча, и это простое, почти невесомое прикосновение было самым настоящим, что было в её жизни за последние месяцы. Она не знала, что будет дальше. Но впервые за долгое время ей не хотелось убегать.

— Пабло, — сказала она, и голос её был тихим, будто она боялась нарушить то, что возникало между ними. — Я хочу спросить тебя кое-что. И ты можешь не отвечать, если не хочешь.

Он повернулся к ней, и в его глазах мелькнул вопрос. Она отвела взгляд, снова уставившись в угасающий огонь, но чувствовала его внимание на себе. И это внимание не давило, оно просто было.

— Ты когда-нибудь представлял, как бы всё сложилось, если бы мы тогда... ну, если бы я не уехала? — Она запнулась, подбирая слова. — Если бы я осталась, и мы бы поговорили, и всё было бы иначе?

Он не ответил сразу. Она видела, как он смотрит на свои руки, лежащие на коленях, как он перебирает пальцы, будто ищет ответ в их движении.

— Представлял, — сказал он наконец, и голос его был тихим и хриплым. — Много раз. Особенно в первые месяцы. Я думал: «Вот если бы я тогда сказал ей, что она мне нужна. Что я не хочу, чтобы она уезжала. Что я люблю её». — Он на мгновение замолчал, поднимая на неё глаза. — Но потом я понял: даже если бы я это сказал, ты всё равно бы уехала. Потому что ты должна была. Это был твой путь. И я должен был тебя отпустить.

Сара смотрела на него, и внутри неё всё сжималось от этих слов. Она хотела возразить, сказать, что он ошибается, что если бы он сказал это тогда — всё могло бы быть по-другому. Но она знала, что он прав. Она бы уехала. Она должна была.

— Я думаю об этом сейчас, — призналась она. — О том, что если бы я не уехала, я бы не стала той, кем стала. Я бы не попала в «Челси», не встретила бы Мейсона, не выросла бы так, как выросла. Но иногда я думаю: а стала бы я счастливее, если бы осталась?

— Счастливее? — Пабло усмехнулся, но в усмешке его не было горечи, скорее грустное понимание. — Счастливее — это сложно. Я не знаю. Но я знаю, что ты бы не была той, кто ты есть сейчас. А ты сейчас — это человек, который борется за свою мечту, который не боится идти вперёд. И это... это красиво.

Она почувствовала, как тепло разливается по груди. Он говорил так, будто видел её насквозь. И это было одновременно и страшно, и приятно.

— А ты? — спросила она, не давая себе уйти в мысли. — Ты стал бы счастливее, если бы я осталась?

Он задумался, и тишина затянулась. Она слышала его дыхание, видела, как он перебирает пальцами, и ждала.

— Я бы не стал счастливее, — сказал он наконец. — Я бы стал... спокойнее. Я бы знал, что ты рядом. Но я не знаю, научился бы я ценить это так, как научился сейчас, когда потерял. Потерять тебя — это была самая большая боль в моей жизни. Но она научила меня тому, что я должен бороться за то, что важно.

Сара закрыла глаза, чувствуя, как слёзы подступают к горлу. Она не хотела плакать, не хотела показывать ему, как сильно это её задевает. Но слова его проникали в самые глубокие уголки её души, где она прятала свои страхи и надежды.

— Я не знаю, что будет завтра, — сказала она, открывая глаза и глядя на него. — Я не знаю, смогу ли я когда-нибудь разобраться в своих чувствах. Но я хочу, чтобы ты знал: этот вечер, этот разговор... он что-то изменил. Во мне.

Он смотрел на неё, и в его глазах был тот свет, который она видела, когда они были детьми — когда мир был проще, а чувства чище.

— Это всё, что я хотел, — сказал он. — Чтобы ты знала: я здесь. И я буду ждать. Столько, сколько понадобится.

Они сидели в тишине, и огонь в камине почти догорел, оставляя после себя лишь тлеющие угли, которые отбрасывали на стены мягкие золотистые тени. Где-то за окном ветер стих, и дом наполнился той особенной тишиной, которая бывает только в старых домах, когда все уже спят, а время словно замирает.

Сара чувствовала, как веки тяжелеют. Тепло камина, усталость после долгого дня, а главное — странное, почти забытое чувство безопасности, которое она испытывала рядом с ним, делали своё дело. Она пыталась бороться со сном, но тело не слушалось.

— Ты устала, — тихо сказал Пабло, заметив, как её голова начала клониться набок. — Иди спать.

— Я сейчас, — ответила она, но голос её звучал сонно, и она не двинулась с места.

Она слышала его дыхание, чувствовала его присутствие так близко, и это было так уютно, что ей не хотелось нарушать это мгновение. Она откинула голову на спинку дивана и прикрыла глаза, думая, что просто посидит так минуту.

Но минута превратилась в несколько минут. Дыхание стало ровным, и она провалилась в сон — лёгкий, тёплый, без сновидений.

Пабло смотрел на неё. Её лицо было расслабленным, без той привычной маски напряжения, которую она носила все последние месяцы. Он хотел разбудить её, сказать, чтобы она шла спать в постель, но не мог заставить себя это сделать. Она выглядела такой умиротворённой, что ему казалось, будто он нарушит что-то важное, если заговорит.

Он осторожно придвинулся ближе, стараясь не скрипеть диваном, и аккуратно накинул ей на плечи плед, который лежал рядом. Она не проснулась, только вздохнула во сне и чуть повернула голову к нему.

И тогда он, сам не зная, как это произошло, прислонился к спинке дивана, усталость нахлынула и на него. Он смотрел на неё ещё мгновение, потом закрыл глаза и тоже провалился в глубокий, давно не знаемый сон.

Они проспали так несколько часов, пока за окном не начало светать, а первые лучи солнца не пробились сквозь щель в шторах.

Эрик спустился вниз рано, как обычно, когда был в доме родителей. Он любил эти утренние часы — тишину, запах свежего кофе, который он собирался заварить, и первые голоса птиц за окном. Он уже почти дошёл до кухни, когда краем глаза заметил, что дверь в гостиную приоткрыта. Он заглянул внутрь — и замер.

На диване, укрытые одним пледом, спали Сара и Пабло. Его сестра, свернувшись калачиком, уткнулась носом в плечо Пабло, а его рука лежала на её спине, защищая и согревая. Они выглядели так, будто всегда были частью одного целого.

Эрик ещё несколько секунд постоял у двери, глядя на спящую пару. Потом бесшумно прикрыл дверь и направился на кухню, где уже закипал чайник. Он механически заварил кофе, поставил кружку на стол и сел, глядя в одну точку.

Мысли путались.

В его голове отчётливо звучал голос Мейсона — спокойный, тёплый, тот голос, которым он всегда говорил о Саре. «Я люблю её, Эрик. Я хочу, чтобы она была счастлива». И Сара, когда говорила о нём — с благодарностью, с теплотой, с той тихой уверенностью, которую она так редко позволяла себе. Англичанин был частью их семьи. Мама обожала его, папа уважал, а Эрик... Эрик сам впустил его в свой круг, потому что видел, как тот заботится о его сестре.

А теперь это. Он поднялся, оставил кофе остывать на столе, и снова подошёл к гостиной. Осторожно приоткрыл дверь. Всё было так же: они спали на диване, укрытые одним пледом. Сара прижалась к Пабло, и на её лице не было привычного напряжения — только покой, которого он не видел у неё с тех пор, как она вернулась в Барселону.

Эрик постоял ещё мгновение, потом тихо подошёл к дивану и коснулся плеча Пабло.

— Пабло, — позвал он шёпотом, чтобы не разбудить Сару.

Пабло вздрогнул, открыл глаза, и на его лице сначала появилась растерянность, потом смущение, когда он увидел Эрика.

— Тихо, — сказал Эрик, кивая на Сару. — Не буди её.

Пабло медленно, осторожно высвободил руку, стараясь не потревожить Сару, и сел, проведя ладонью по лицу.

— Сколько времени? — спросил он хрипло.

— Раннее утро. — Эрик отошёл на шаг, скрестил руки на груди и посмотрел на Пабло долгим, изучающим взглядом. — Я зашёл за книгой и увидел вас.

Пабло опустил взгляд, чувствуя себя нашкодившим мальчишкой. Он не знал, что сказать.

— Мы просто уснули, — тихо сказал он. — Я не хотел, чтобы это выглядело как...

— Я знаю, — перебил Эрик. — Я видел. Ты заботливо её укрыл. Она не замёрзла. Это хорошо.

Пабло поднял на него глаза, и в его взгляде было столько боли и одновременно надежды, что Эрик почувствовал, как внутри него что-то сдвигается. Мейсон был хорошим человеком. Но здесь, сейчас, глядя на них, он видел что-то другое. То, что не объяснишь словами, что не подчиняется логике.

Эрик вздохнул и посмотрел на спящую Сару.

— Знаешь, — тихо сказал он, не оборачиваясь к Пабло, — я не хочу, чтобы ей было больно. Она слишком много прошла за последние годы. И Мейсон... он хороший. Он заботится о ней, он любит её, он не делает ей больно. Наша семья приняла его. Я принял его.

Пабло молчал, чувствуя, как каждое слово врезается в него.

— Но я никогда не видел её такой, — добавил Эрик, и в его голосе появилась странная, почти уязвимая нотка. — Спокойной. Без стен. Когда она спит рядом с тобой, она не напряжена. Она не защищается. Она просто... она.

Эрик помолчал, а потом снова посмотрел на Пабло.

— Это не значит, что я знаю, что правильно. Это не значит, что я могу выбрать за неё. Но я вижу, что происходит. И я просто хочу, чтобы ты знал: если ты сделаешь ей больно, я буду знать, где ты спишь.

Пабло смотрел на него, чувствуя, как внутри разливается странное, почти незнакомое тепло. Это не было прощением. Это было предупреждение. Но в нём было столько заботы, что у него защипало в глазах.

— Я не сделаю ей больно, — ответил он. — Я лучше уйду сам, чем позволю себе сделать ей больно.

Эрик кивнул, и между ними повисло молчание. Они смотрели друг на друга, и в этом взгляде не было вражды, только усталое понимание. На кухне закипел чайник, и Эрик развернулся, чтобы уйти.

Сара открыла глаза. В комнате было светло — утро уже вступило в свои права, и солнечные лучи пробивались сквозь щели в шторах, рисуя на стенах золотистые полосы. Она лежала на диване в гостиной, укрытая пледом, и чувствовала себя дезориентированной. Последнее, что она помнила, — это разговор у камина, его голос, тепло огня, а потом... пустота. Она не помнила, как уснула.

Она медленно села, проводя рукой по лицу, пытаясь собрать мысли. Плед пах дровами и чем-то ещё — тем самым запахом, который остался от него. Она оглянулась. В комнате никого не было. Следы его присутствия — пустое кресло, остывший камин, сложенные костыли у стены. Он ушёл. Или его не было здесь вовсе? Она провела пальцами по дивану, чувствуя лёгкое углубление от его тела. Значит, был.

Внутри неё всё переворачивалось от этого осознания. Она уснула рядом с ним. Нечаянно. Или нет? Она не могла вспомнить. Всё смешалось в её голове: слова, взгляды, тепло его плеча.

Сара услышала шаги на лестнице. Дверь приоткрылась, и в гостиную заглянул Эрик. В руках у него была кружка с кофе, от которой поднимался пар. Он задержался на пороге, глядя на неё с лёгкой улыбкой.

— Доброе утро, — сказал он. — Ты выглядишь так, будто не понимаешь, где находишься.

Сара провела рукой по волосам, чувствуя себя неловко.

— Я... я не помню, как уснула. — Она снова оглянулась на диван, будто ища подтверждение, что всё это было не сном. — Почему я здесь?

Эрик вошёл, протянул ей кружку.

— Держи. Кофе. Тебе пригодится.

Она взяла кружку, чувствуя, как тепло разливается по ладоням. Сделала глоток. Горьковато-сладкий, с молоком — она даже не заметила, когда он успел запомнить, как она любит.

— Пабло был здесь, — сказал он, и его голос был ровным, без намёка на осуждение. — Я видел вас. На диване. Когда вы спали.

Сара замерла, чувствуя, как щёки заливает краска.

— Мы просто разговаривали. У камина. Я не знаю, как это получилось...

— Я знаю, — перебил он, садясь в кресло напротив. — Я не спрашиваю, что случилось. Я просто говорю тебе то, что видел. Вы оба спали, и ты выглядела... спокойной. Впервые за долгое время.

Она опустила взгляд, чувствуя, как внутри неё разливается странное чувство — смесь стыда и благодарности.

— Я не знаю, что это значит, — сказала она тихо. — Я не должна была здесь оказаться.

— А где ты должна была оказаться? — спросил он, и в его голосе не было вызова, только мягкое любопытство.

Сара не ответила. Она просто смотрела в свою кружку, чувствуя, как слова застревают в горле.

— Сара, — позвал он, и она подняла на него глаза. — Я не знаю, что правильно. Я не знаю, что тебе делать с Мейсоном, с Пабло, со всем этим. Но я хочу, чтобы ты знала: что бы ты ни решила, я буду рядом. Даже если ты не знаешь, чего хочешь.

Она кивнула, чувствуя, как к горлу подступает комок. Она не знала, что сказать. Она не знала, что будет дальше. Но впервые за долгое время она не чувствовала себя одинокой.

Сара сделала ещё глоток кофе, чувствуя, как тепло разливается по телу, но в груди всё ещё было напряжение — то самое, которое она не могла сбросить с самого утра. Она смотрела в окно, за которым медленно просыпался сад, но видела только его лицо — то, как он смотрел на неё, когда они проснулись на диване. Как его рука лежала на её спине.

Эрик поднялся, и она услышала, как наверху скрипнула половица. Кто-то спускался. Сара замерла, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее. Она не знала, как смотреть на Пабло после этого утра. Она не знала, что сказать ему, что сделать с тем, что произошло между ними.

Они вошли в кухню, где уже суетилась мама, накрывая на стол. На столе дымилась свежая выпечка, пахло кофе и летним утром. Папа сидел во главе, листая газету, а Эрик уже разливал сок по стаканам. Пабло зашёл следом, и его шаги были слышны каждому.

Сара сидела за столом, чувствуя, как солнечный свет, проникающий сквозь кухонное окно, начинает припекать. Она не знала, куда деть глаза. Завтрак, который должен был быть простым и уютным, превратился в испытание. Мама, папа, Эрик — все они были здесь, и все они смотрели на него. Она чувствовала, как внутри неё нарастает паника, и пыталась спрятать дрожащие руки под столом.

Пабло сидел на самом дальнем стуле, стараясь держаться подальше от её взгляда. Он выглядел неуверенным, как будто каждое движение давалось ему с трудом. Он взял чашку кофе и отпил глоток, но она чувствовала, что он тоже не знает, что делать. Внутри него всё сжималось от страха, что он скажет что-то не то, что разрушит всё, что только начало зарождаться между ними.

Альба поставила на стол тарелку с горячими тостами и, улыбнувшись, села напротив Пабло. В её взгляде было любопытство, смешанное с заботой. Она посмотрела на Пабло, который старался не встречаться с ней взглядом, и мягко спросила:

— Пабло, дорогой, а где ты был ночью? Я заглянула к тебе, а тебя в комнате не было. Ты не заболел? Не случилось чего?

Пабло вздрогнул, услышав её голос. Он поднял глаза, встретился с её взглядом, и его лицо мгновенно залилось краской. Он сжал чашку, будто искал в ней поддержки, и на секунду задержал взгляд на Саре. Он надеялся, что она поможет, что она скажет что-то, что разрядит обстановку. Но она сидела, опустив голову, и смотрела в свою тарелку, словно не замечала его мольбы.

— Я... не мог уснуть, — ответил он, пытаясь улыбнуться, но улыбка вышла натянутой. — И пошёл в гостиную. Просто посидеть. У камина.

Эрик, сидевший напротив, откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди. Он смотрел на Пабло долгим, изучающим взглядом, и в его глазах не было привычного дружелюбия — только холодное любопытство.

— У камина? — переспросил он, и его голос прозвучал ровно, без обычной теплоты. — Один?

Пабло сглотнул, чувствуя, как внутри всё сжимается. Он перевёл взгляд на Сару, но она по-прежнему не поднимала глаз. Он почувствовал, как сердце начинает биться быстрее, и понимал, что если скажет ещё что-то не то, то всё рухнет.

— Да, — ответил он, и его голос прозвучал слишком громко, почти отчаянно. — Я люблю тишину. Особенно когда не могу уснуть. Иногда я просто сижу и смотрю на огонь, пока не успокоюсь.

Он сам понимал, как глупо это звучит. Как будто он оправдывается за что-то, чего не делал. Но он не мог придумать ничего лучше. Он чувствовал, как на него давит взгляд Эрика, и его пальцы начали дрожать.

Сара сидела неподвижно, чувствуя, как внутри неё нарастает паника. Она видела, как Пабло мучается, как он пытается выкрутиться, но каждое его слово делает только хуже. Она хотела вмешаться, но не знала, как. Если она скажет что-то, мама поймёт, что они что-то скрывают. А если она промолчит, Эрик продолжит давить. Она чувствовала, как её сердце колотится о рёбра, и боялась, что её руки начнут трястись.

Эрик наклонился вперёд, опираясь локтями о стол. Он смотрел прямо на Пабло, и его глаза сузились.

— Ты уверен? — спросил он. — Потому что я, кажется, слышал шаги в гостиной прошлой ночью. Не один.

Пабло замер. Его лицо побледнело, и он почувствовал, как внутри него всё холодеет. Он хотел сказать что-то, но слова застряли в горле. Он снова посмотрел на Сару, и теперь в его взгляде было не просто отчаяние — в нём была мольба. «Скажи что-нибудь. Помоги мне».

Сара подняла глаза. Внутри неё всё кричало, чтобы она сказала правду, но она не могла. Она видела, как мама настороженно смотрит на неё, как отец отрывается от газеты, и чувствовала, что если она скажет правду, её семья никогда не посмотрит на неё так, как раньше. Она не могла позволить им узнать, что она спала с ним на диване, что она чувствовала себя в безопасности в его руках, что она хотела остаться там навсегда.

— Эрик, — сказала она, и её голос прозвучал резче, чем она хотела, — хватит. Я спустилась вниз, чтобы налить воды, и увидела, что он сидит у камина. Он был один. Я просто прошла мимо и поднялась к себе. Всё.

Она произнесла это так быстро, что слова слились в одно, и в них не было правды. Пабло смотрел на неё, и она видела, как в его глазах гаснет свет. Как будто она ударила его ножом. Она хотела сказать ему что-то, но не могла. Она не могла позволить себе быть слабой перед ним.

Пабло опустил голову, чувствуя, как внутри него разрывается что-то важное. Он понял, что она не хочет, чтобы её семья знала, что они были вместе. Он понял, что для неё это была просто ошибка. Но в то же время в его голове пульсировала одна мысль: «Зачем он это делает? Зачем Эрик начал этот разговор, если он сам видел нас на диване?»

Он поднял глаза на Эрика, пытаясь понять его мотивы. Тот сидел, откинувшись на спинку стула, с лёгкой ухмылкой на лице, и смотрел на Пабло с выражением, которое было трудно прочитать. Он не выглядел злым, скорее... задумчивым. Будто он хотел проверить что-то. Или, может быть, он хотел показать Пабло, что тот здесь чужой. Что у него нет права на то, что он чувствует.

Пабло сжал челюсть, чувствуя, как внутри него закипает горечь. Он думал: «Эрик видел нас. Он знает, что мы были вместе. Зачем ему было давить на меня, заставлять врать, если он всё равно знал правду? Может быть, он хотел увидеть, что я сделаю. Может быть, он хотел убедиться, что я не устою перед Сарой, что я не смогу отказаться от неё. Или, может быть, он хотел показать мне, что я здесь не нужен».

Он перевёл взгляд на Сару, и его сердце сжалось от боли. Она сидела, не поднимая глаз, и он видел, как дрожат её руки. Она боялась. Она боялась, что её семья что-то узнает. Но Пабло не понимал, почему она так боится. Разве её родители не приняли бы их вместе? Или она не хотела, чтобы они знали, что между ними что-то есть, потому что для неё это ничего не значило?

Сара сидела неподвижно, чувствуя, как внутри неё всё переворачивается. Она тоже думала о том, зачем Эрик всё это начал. Она знала, что он видел их на диване. Он сам сказал ей об этом утром. Но зачем он давил на Пабло? Почему он хотел, чтобы тот признался? Она боялась, что Эрик хотел поставить её перед выбором. Что он хотел показать ей, что она не может просто так уйти от Мейсона и начать всё заново с Пабло. Что её семья ждёт от неё стабильности, а не хаоса, который приносит он.

Она снова посмотрела на брата, и в её взгляде была мольба. «Пожалуйста, остановись, — мысленно крикнула она. — Я не готова. Я не знаю, что я чувствую. Не заставляй меня выбирать сейчас».

Эрик, чувствуя на себе их взгляды, слегка усмехнулся и поднял руки, как будто сдаваясь.

— Ладно, — сказал он мягко. — Я просто спросил. Не нужно так нервничать. В конце концов, это было не так уж и важно.

Сара перевела взгляд на Пабло, и в его глазах она увидела ту же боль, что чувствовала сама. Он смотрел на неё, и в его взгляде был вопрос: «Почему ты солгала? Почему ты сделала вид, что между нами ничего не было?»

Она хотела ответить, но слова застряли в горле. Она не знала, что сказать. Она боялась, что если скажет правду, то разрушит всё, что построила. Но она также боялась, что если промолчит, то потеряет его навсегда. И это чувство разрывало её на части.

Сара поднялась из-за стола первой, чувствуя, что не может больше оставаться на месте. Ей нужно было выйти, вдохнуть свежий воздух, успокоиться. Она не смотрела на Пабло, потому что знала, что если встретится с ним взглядом, то не выдержит. Она просто вышла из кухни, оставляя за спиной гул голосов и звон посуды. Внутри неё всё кипело, и она не знала, что делать с этим чувством.

Пабло остался сидеть, чувствуя, как его тело застыло. Он не мог смотреть на Сару, потому что боялся, что выдаст себя. Но он также не мог просто сидеть и молчать, когда внутри него всё кипело от вопросов. Он поднялся, извинившись, и вышел вслед за ней, но когда он оказался в коридоре, увидел, что она уже скрылась в саду. Он не пошёл за ней. Он знал, что ей нужно время.

Вместо этого он направился на кухню, где Эрик стоял у окна с чашкой кофе. Он не знал, что скажет, но чувствовал, что должен спросить. Он подошёл ближе и остановился, чувствуя, как внутри нарастает напряжение.

— Эрик, — сказал он тихо, — можно тебя на пару слов?

Эрик обернулся, и в его взгляде мелькнуло любопытство. Он кивнул, отставляя чашку на стол.

— Конечно, — ответил он, и его голос был спокоен, но Пабло чувствовал, что он ждал этого разговора.

Пабло шагнул ближе, чувствуя, как сердце бьётся быстрее. Он не знал, с чего начать, но слова вырвались сами.

— Зачем ты это сделал? — спросил он, и его голос прозвучал хрипло. — Ты же видел нас утром. Ты знал, что мы были вместе. Зачем ты давил на меня за завтраком? Зачем заставлял врать?

Эрик посмотрел на него, и в его глазах мелькнуло что-то тёплое, почти понимающее. Он вздохнул, отводя взгляд в сторону.

— Я хотел увидеть, что ты сделаешь, — сказал он, и его голос был ровным, без привычной насмешки. — Ты и она. Я хотел увидеть, готовы ли вы оба признать, что между вами что-то есть. Или вы будете продолжать делать вид, что ничего не происходит.

Пабло почувствовал, как внутри него что-то обрывается. Он сжал кулаки, стараясь сдержать эмоции.

— Ты хотел проверить нас? — спросил он, и голос его дрогнул. — Зачем?

— Потому что я вижу, как ты на неё смотришь, — ответил Эрик, и в его голосе появилась мягкость. — И я вижу, как она смотрит на тебя. Но я не знаю, готова ли она признать это. И я не знаю, готов ли ты ждать. Я хотел увидеть, развалится ли ваша ложь под давлением.

Пабло молчал, не зная, что сказать. В его голове всё смешалось — обида, боль, надежда.

— А если бы я не выдержал? — спросил он наконец. — Если бы я сказал правду?

— Тогда я бы понял, что ты готов бороться, — ответил Эрик, и его голос стал твёрже. — Но ты молчал. Ты позволил ей врать за тебя. И это тоже говорит о многом.

Пабло опустил взгляд, чувствуя, как его грудь сжимается от боли.

— Я не хотел делать ей больно, — сказал он тихо. — Я не хотел ставить её в неловкое положение.

— Я знаю, — ответил Эрик. — Именно поэтому я не буду тебя осуждать. Но если ты хочешь быть с ней, ты должен быть готов к тому, что иногда придётся идти против всего. Даже против её страхов.

Он замолчал, и между ними повисла тишина. Пабло смотрел на него, чувствуя, как внутри него зарождается что-то новое — понимание, что, возможно, у него всё ещё есть шанс.

Эрик взял свою чашку и направился к выходу, но у двери обернулся.

— Она боится, Пабло, — сказал он. — Она боится признать, что чувствует что-то к тебе. Но ты это знаешь. Будь терпеливым. И дай ей время.

Пабло смотрел ему вслед, чувствуя, как внутри него разливается странное, почти тёплое чувство. Может быть, у него действительно был шанс. И он не собирался его упускать. Он подошёл к окну, где в саду медленно бродила Сара, и пообещал себе, что будет ждать. Столько, сколько понадобится.