37 (adelaida cabello)
Одержимость — это не пламя. Это инерция. Та самая, что бросает тело вперёд после резкого торможения, против воли, против логики. Так и они. После того поцелуя, того признания, их было уже не остановить.
Они не «встречались». Они существовали в странном, сжатом пространстве между реальностями. Днём — Педри, запертый в четырех стенах своей роскошной, но безликой квартиры, где тишину нарушал только шелест листьев за окном и навязчивые мысли о Гави. Днём — Аделаида, отрабатывающая удары на тренировочном поле «Барселоны Femenino», где каждый сантиметр газона напоминал ей о Саре, и где её телефон молчал, потому что писать было некому. Фермин отрезал контакт, все еще осмысливая все то, что произошло, Сара была в своём английском коконе.
А ночью — сдвиг. Ночью сжималось пространство, и они находили друг друга. Не всегда физически. Чаще — в виде голоса в трубке, хриплого от усталости и бессонницы.
— Он сегодня снова не взял трубку, — голос Педри в динамике был плоским, выгоревшим. — Анита сказала, что он спит. В три часа дня.
— Может, и правда спит, — осторожно предположила Аделаида, укутанная в плед на своём балконе. Она смотрела на огни Барселоны, но видела ту же картину, что и он: Пабло, заточённого в своей квартире-крепости, с новым надзирателем.
— Он не спит. Он просто сдался. И самое ужасное, что я понимаю, почему. Иногда такая тишина — это единственный способ не сойти с ума. Просто выключить всё.
Он говорил о Гави, но Ада слышала и его собственную усталость. От давления, от ожиданий, от этой вечной необходимости быть «на высоте». Они говорили часами. О страхе не оправдать доверия. О головокружительной пустоте после большого турнира, когда цель достигнута, а новой ещё нет. О том, как странно — быть иконой для миллионов и при этом чувствовать себя глубоко одиноким в раздевалке, полной людей.
Она стала его исповедницей. А он — её. В нём она находила то, чего не было даже в Саре: тихое, мужское понимание без необходимости тут же кидаться решать проблему. Он просто слушал. И принимал.
Их первое свидание после «того» вечера было похоже на операцию спецназа. Он ждал её на парковке подземного гаража в пять утра, в кепке и чёрной куртке, в потрёпанных кроссовках, в которых никто не узнает звезду «Барсы». Она села в машину, и они молча поехали за город, к холмам, где ещё не взошло солнце. Они смотрели, как ночь отступает, и не целовались. Они просто сидели, плечом к плечу, и делили эту тишину. Это было важнее.
Физическое влечение между ними было магнитным, почти болезненным. Достаточно было мимолётного прикосновения пальцев, когда она передавала ему кофе, чтобы воздух наэлектризовался. Они ловили себя на том, что замирают, глядя на губы друг друга посреди разговора. Но они тянули. Оттягивали момент, как дети берегут самый красивый леденец. Потому что знали — как только переступят эту грань окончательно, их хрупкий, ночной мир рухнет под грузом реальности. А реальность уже стучалась в дверь.
Однажды вечером раздался резкий, настойчивый звонок в домофон Аделаиды. Она, ожидая Педри после вечерней тренировки, нажала кнопку, даже не глядя.
— Открой, это я.
Лёд в голосе. Брат. Лео.
Сердце Ады упало куда-то в пятки. Она метнулась по квартире, собирая следы присутствия Педри: его чашку с недопитым чаем, забытую на столе бирку от нового снаряжения, книгу, которую он ей оставил. Засунула всё в шкаф и, уже задыхаясь, впустила брата.
Лео вошёл, как всегда, неся с собой запах холода и недоверия. Его взгляд, сканер, сразу же выхватил две подушки на диване вместо одной.
— Гости? — спросил он прямо, снимая куртку.
— Нет, что ты, — голос прозвучал фальшиво даже в её ушах. — Просто пыталась уснуть.
Он не стал допытываться. Он просто сел и начал говорить о делах, о деньгах, о проблемах с новой квартирой. Каждое слово было миной замедленного действия. Ада сидела напротив, улыбаясь натянутой улыбкой, а внутри у неё всё сжималось в ледяной комок. Причина её страха была простой и ужасной: Лео был её опекуном. Не юридически — она уже совершеннолетняя, — но морально. После смерти родителей он, будучи старше на десять лет, продал отцовскую мастерскую, чтобы оплатить её занятия футболом и съёмную квартиру возле «Сьютат Эспортива». Он видел в ней не сестру, а проект, единственный шанс семьи выбиться в люди. Её успех был его успехом, её ошибка — его провалом. И Педри в его глазах был ходячей, яркой, опасной ошибкой. Потому что футболист — это несерьёзно. Потому что знаменитость — это нестабильно. Потому что всё это отвлекает от главного — от карьеры, от дисциплины, от плана. Лео однажды сказал, глядя на новости о скандале с участием другого игрока: «Видишь? Их мир — это помойка в золотой упаковке. Ты туда не суйся». И она молчала, потому что была обязана ему всем.
Но еще хуже было другое: Педри до сих пор не знал правды. В их первую встречу он увидел незнакомого мужчину, который вёл себя в её квартире как хозяин, смотрел на неё с болезненной ревнивой интимностью, а потом ушёл, бросив на Педри уничтожающий взгляд. Педри тогда так и не спросил, и Ада, охваченная паникой и стыдом, не объяснила. Он думал, что это её парень. Бывший, может быть. Но факт оставался фактом: в его глазах она была девушкой, у которой в жизни есть кто-то другой. И теперь этот «кто-то другой» снова был здесь, а Педри мог появиться в любую секунду.
— ...так что юрист говорит, нужно будет подписать ещё бумаги в четверг. Ты сможешь? — перебил её мысли Лео.
— В четверг? У нас... у нас, кажется, выездная тренировка, — соврала Ада, мысленно лихорадочно прокручивая расписание. Она просто не могла представить, что будет, если Лео и Педри снова столкнутся здесь лицом к лицу. В прошлый раз была случайность. Сейчас это выглядело бы как вызов. Как предательство.
— Перенеси. Это важно, — сказал Лео без тени сомнения, что его приказ будет выполнен. Его телефон завибрировал, и он, взглянув на экран, нахмурился. — Ладно, зайду позже. Через час, может, полтора. Принеси мне, кстати, тот синий файл из твоей комнаты.
«Час. Полтора». Время, за которое Педри уже точно подъедет. Ей нужно было предупредить его о том, что их встреча должна быть перенесена, и как можно скорее. Она встала, как во сне, и пошла в комнату за файлом. В этот момент её собственный телефон, лежавший на столе, вспыхнул. Ледяная волна паники накрыла её с головой. Она судорожна схватила телефон, но Лео уже смотрел на него.
— Это кто? — Лео перевёл взгляд с её лица на телефон. Его интерес был холодным, деловым.
— Да так... Сара, наверное, — брякнула Ада, хватая аппарат и зажимая экран в ладони. — Пишет что-то про тренировку.
— Сара? Из Англии? — Лео приподнял бровь. Он знал про их размолвку. Значит, знал и то, что вряд ли Сара сейчас что-то пишет. — Знаешь, малышка, ты никогда хорошо не врала. Особенно когда нервничаешь.
Он не требовал телефон. Он просто сел на диван и вздохнул, смотря на неё с такой усталой нежностью, от которой у неё сжалось сердце.
— Кто это? — спросил Лео тихо. — Я не слепой, Аделаида. Я вижу, как ты преображаешься, когда смотришь на экран телефона, и как гаснешь, когда он молчит. Вижу, что в холодильнике появилось молоко, хотя ты его не пьёшь. — Он сделал паузу, выбирая слова. — Кто это, Ада?
Вопрос повис в воздухе не обвинением, а протянутой рукой. Он давал ей шанс сказать правду. Аделаида опустила взгляд на телефон в своей ладони. Экран был чёрным, но казалось, что имя «P» всё ещё светится сквозь кожу, обжигая её. Лгать дальше не было сил.
— Педри, — выдохнула она, и это признание, как ни странно, принесло облегчение. Она подняла на брата глаза. — Это Педри.
Лео медленно кивнул, словто складывая в уме пазл, который и так давно был ему ясен. На его лице не было ни гнева, ни удивления. Была та же усталая озабоченность.
— Его я видел в тот раз здесь, верно? — произнёс он тихо. Потом вздохнул и откинулся на спинку дивана. — Знаешь, когда ты была маленькой и пыталась стащить печенье перед ужином, у тебя всегда дёргалась левая бровь. С тех пор мало что изменилось.
Он попытался улыбнуться, но это была улыбка с грустинкой. Аделаида машинально поднесла пальцы к левой брови, будто проверяя. Лео покачал головой.
— Ада, малышка, — его голос стал мягче, но в нём появилась та самая стальная нить серьёзности, которую она знала с детства. — Я не буду врать и говорить, что мне это нравится. Ты знаешь, что я думаю о его мире. Но я не твой тюремщик. Я твой брат.
Он помолчал, собираясь с мыслями, глядя куда-то в пространство между ними.
— Когда мы теряли родителей... моей единственной мыслью было дать тебе шанс. Чтобы ты могла мечтать и добиваться чего-то большого. Не продавать инструменты в мастерской, как я, не считать каждую монету. А лететь. И ты полетела. Сейчас ты так близко к пику, что я почти чувствую высоту. — Он посмотрел на неё прямо. — И я боюсь, что этот полёт могут прервать. Не он лично. А всё, что с ним связано: шум, внимание, давление. Это отвлекает. Выбивает дыхание. Ты понимаешь, о чём я?
Ада кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Она понимала каждое слово. И именно это было самым мучительным.
— Что ты хочешь от меня, Лео? — спросила она наконец, её голос дрогнул. — Чтобы я перестала с ним общаться?
— Я хочу, чтобы ты подумала. Взвесила. Что для тебя важнее прямо сейчас: эта новая, хрупкая связь или всё, ради чего ты работала с семи лет? Может ли одно ужиться с другим? Или одно обязательно сломает другое? — Он встал и подошёл к окну, глядя на вечерний город. — Я не могу принять это решение за тебя. Но я прошу тебя... будь умнее своих чувств. Хотя бы на время.
В этот момент из прихожей раздался звонок домофона. Педри. Звук был резким, неожиданным, как выстрел в тишине. Лео и Ада замерли, взгляды их встретились. В глазах брата не было упрёка «я же говорил». Была лишь тяжёлая, усталая ясность и безмолвный вопрос: «Ну? Что ты выберешь?»
Сердце Аделаиды упало куда-то в пятки, застучав где-то в пустоте. Она видела, как Лео почти неслышно вздохнул, его плечи опустились под невидимой тяжестью.
— Впусти его, — прошептал он так тихо, что слова едва долетели до неё, словно он и вправду боялся, что их услышат за дверью. Он сделал шаг назад, к кухне, растворяясь в тени прихожей. — Я не буду вам мешать. Но подумай о моих словах. Вспомни, ради чего всё это. И, пожалуйста, — его голос стал чуть твёрже, — сделай так, чтобы к моему следующему приходу документы были готовы.
Документы. Контракт. Будущее. Каждое слово било по натянутым струнам её совести.
— Конечно, Лео, — выдохнула она, и голос её прозвучал хрипло, устало. Она потёрла ладонями глаза, пытаясь сдержать предательское жжение под веками. Слёзы были бы слишком простым выходом. Гораздо больнее было признавать холодную, неумолимую правду в его словах. — Спасибо тебе. За... за всё.
— Ну, чего ты, — он на мгновение задержался, и его жёсткое выражение смягчилось. Он притянул её к себе в короткое, крепкое объятие, и его губы мягко коснулись её затылка. Запах его старого кожаного ремня и мыла — запах детства, безопасности и бесконечной ответственности. — Это моя обязанность, малышка. Делать всё так, чтобы у тебя всё было хорошо.
Он отпустил её, и в его уходящем взгляде она прочитала невысказанное: «Даже если для этого мне придётся разбить тебе сердво. Даже если тебе это не понравится.» Он исчез в темноте кухни, ведущей на чёрный ход, ступая так бесшумно, будто его и не было. В его голове, в том холодном, рациональном отделе, который всегда искал лучший выход, уже змеилась мысль. Если эта «пауза» окажется лишь словом, если этот мальчишка с красивыми глазами не отступит... Возможно, стоит найти другие рычаги. Тихие. Чистые. Не угрозы, а... осведомлённость. Поговорить с людьми, которые понимают, как важен покой для игрока такого уровня, как Педри. Намекнуть, что определённые связи — лишний риск. Лео умел решать проблемы, не пачкая рук.
Ада, оставшись одна, прислонилась лбом к холодной поверхности домофона. Её мир раскалывался на две части с грохотом обваливающихся скал. С одной стороны — Лео. Его жертвы, его бессонные ночи над счетами, его руки в масле от разборки старого мотоцикла, чтобы оплатить её сборы. Его вера в неё — тяжёлая, как доспехи, и столь же неудобная. Предать это значило предать саму суть того, кто она есть. С другой стороны — Педри. Его смех, заглушающий шум в её голове. Его взгляд, в котором она видела не «перспективную футболистку», а просто Аделаиду. Запутанную, злую, смешную. Ощущение, что в его присутствии она может просто дышать, не думая о следующем шаге к цели.
Она нажала кнопку, впуская его. В груди колотилось что-то горячее и беспомощное.
Педри ворвался в прихожую, как порыв свежего, тревожного ветра. Щёки его горели от холода, в руках — два стаканчика с паром, уходящим вверх. Его улыбка, широкая и счастливая, начала гаснуть ещё до того, как полностью оформилась. Он увидел её лицо — бледное, с тенью под глазами, с тем выражением, которое бывает у человека, только что пережившего бурю.
— Ада? Что случилось? — он бросил стаканчики на тумбочку, не глядя, и шагнул к ней. Его пальцы коснулись её щеки, и она невольно прикрыла глаза, ощущая это тепло, такое отличное от прощального прикосновения брата.
— Ничего. Просто... устала, — солгала она, но её ресницы дрогнули, выдавая всё.
Педри не стал настаивать. Он снял куртку, и его взгляд, скользнув по комнате в поисках места, чтобы её повесить, наткнулся на спинку кресла. И замер.
Там лежала мужская кожаная перчатка. Не просто перчатка. Стильная, дорогая, с потёртостями на костяшках пальцев — явно не безделушка. Чужая. Мужская. И лежала она так, будто её хозяин чувствовал себя здесь абсолютно своим — бросил и забыл.
Лёд, острый и колкий, пронзил Педри от макушки до пят. Всё внутри него сжалось.
— У тебя... были гости? — спросил он, и его собственный голос прозвучал ему странно отдалённо. Он кивнул в сторону перчатки, не в силах оторвать от неё взгляд. В голове пронеслось: Он был здесь. Сейчас. Или недавно. И за этим последовала старая, знакомая, едкая волна ревности, которую он так и не смог прогнать с того самого вечера, когда застал здесь незнакомца с холодными глазами. Он всё это время жил с мыслью, что у неё есть кто-то другой. Кто-то, кто имеет право.
— Гости? — Ада растерялась, проследив за его взглядом. Увидев перчатку Лео, она внутренне ахнула. Глупость! Он всегда её забывал, но всегда, всегда Аделаида успевала закинуть ее в самый дальный ящик до его следующего прихода. Но сейчас времени выкручиваться совсем не оставалось. — Ах, ты об этом.
Девушка пялилась на перчатку, как вкопанная. Миллион оправданий крутилось в ее голове, но ни одно не подходило для того, чтобы не выставить ее полной дурой. Но к знакомству Педри с ее семьей она точно не была готова.
— Гости? — Ада растерялась, проследив за его взглядом. Увидев перчатку Лео, она внутренне ахнула. Глупость! Он всегда её забывал, но всегда, *всегда* Аделаида успевала закинуть её в самый дальний ящик до его следующего прихода. Но сейчас... сейчас времени выкручиваться не оставалось. — Ах, ты об этом...
Она нервно дёрнула плечом, будто стряхивая с себя невидимую тяжесть. Педри стоял напротив, и его взгляд метался между ней и этой чёртовой перчаткой.
— Ну что ты уставился? — вдруг вырвалось у неё с неожиданной резкостью. Она сама не поняла, откуда взялся этот тон — защитная реакция, привычка огрызаться, когда страшно. — Перчатка как перчатка. Мало ли что где валяется.
Педри моргнул, явно не ожидая такой реакции. Его брови чуть приподнялись, но он промолчал. Только смотрел — всё тем же тяжёлым, изучающим взглядом.
— Аделаида, я ничего не сказал, — тихо заметил он.
— А смотришь так, будто я тебе изменила с целой командой! — выпалила она и тут же прикусила язык. Глупо. По-идиотски глупо. Но внутри уже закипало раздражение — на него, на себя, на Лео с его вечными перчатками, на весь этот дурацкий вечер.
Педри сделал шаг назад, будто она его ударила. Его лицо, обычно такое открытое, вдруг стало чужим.
— Я так смотрю? — переспросил он, и в голосе прорезалась обида. — Я просто пришёл к тебе, хотел увидеть, а ты... ты ведёшь себя так, будто я здесь лишний.
Он провёл рукой по лицу, устало, почти отчаянно.
— Знаешь, я уже месяц голову ломаю. Тот парень, что был здесь тогда... я подумал тогда, это твой... твой молодой человек. Или... или кто? Но разве могла ты смотреть так на меня, так целовать меня, будучи с кем-то другим? И я начинаю думать: а может, я для тебя просто... развлечение? Пока тот, настоящий, не рядом?
— Да что ты несёшь?! — Ада всплеснула руками, чувствуя, как внутри закипает настоящая ярость. — Какой «тот»? Ты вообще слушаешь себя? Я никому не принадлежу, понятно? Ни Лео, ни тебе, никому!
— Лео? — Педри вскинул голову. Имя прозвучало незнакомо, но он сразу уцепился. — Лео — это тот, с перчаткой?
— Да, Лео! — крикнула Ада, и слёзы наконец брызнули из глаз. Она была зла, испугана и вымотана до предела. — Лео, мой брат! Мой старший брат, который меня вырастил, который положил жизнь на то, чтобы я стала тем, кто я есть! И который ненавидит саму мысль о том, что я с кем-то встречаюсь, потому что боится, что это разрушит мою карьеру! Доволен? Теперь ты знаешь!
Она выкрикнула это и замерла, тяжело дыша. Слова эхом разнеслись по комнате и повисли в тишине. Педри застыл, не двигаясь. Его лицо медленно менялось — от обиды к неверию, от неверия к осознанию, а потом к чему-то очень похожему на стыд.
— Брат, — выдохнул он почти беззвучно. — У тебя есть брат.
— Да! — Ада уже не кричала, голос сел. Она вытерла щёки тыльной стороной ладони. — И он был здесь сегодня. Мы говорили обо мне. О моей карьере. И о тебе. И он... он считает, что ты — угроза. Что из-за тебя я всё потеряю. И я... я не знаю, как ему сказать, что... что ты для меня важен. Потому что боюсь его разочаровать. Боюсь, что он прав. Боюсь всего сразу, понятно?
Педри стоял, как громом поражённый. Вся его ревность, все подозрения, все ночные кошмары о сопернике — всё рассыпалось в прах, обнажив простую и горькую правду. Она не прятала любовника. Она прятала брата. Человека, чьё мнение для неё — закон.
— Ада... — начал он, шагнув к ней, но она выставила руку вперёд.
— Нет, погоди. Ты хотел знать? Теперь знаешь. Мой брат против нас. Я в ужасе от того, что он сделает, если узнает, что мы не прекратили общаться. А ты... ты приходишь и устраиваешь мне сцены из-за какой-то перчатки. — Она горько усмехнулась. — Знаешь, как это смешно? Я тут разрываюсь между вами, а вы оба... вы оба смотрите на меня так, будто я вам что-то должна.
Она отвернулась к окну, чтобы не видеть его лица. Плечи её вздрагивали, но она не плакала — по крайней мере, старалась не плакать. Сзади послышался осторожный шаг. Тёплые руки легли ей на плечи, развернули к себе.
— Прости, — тихо сказал Педри. Его глаза были влажными. — Прости меня. Я... я идиот. Я не знал. Я думал...
— Ты думал, что я тебе изменяю, — закончила она без злости, просто констатируя.
— Да, — признался он. — Потому что... потому что ты для меня важна. И мысль, что кто-то другой может иметь на тебя права... она сводила с ума.
Он прижал её к себе, и она позволила — уткнулась носом в его плечо, вдыхая знакомый запах. Гнев отступал, оставляя после себя только усталость и странное облегчение. Она сказала. Теперь он знает. И он здесь.
— Что будем делать? — прошептала она в его свитер.
— Не знаю, — честно ответил он. — Но теперь я хотя бы понимаю, с кем воюю. И это не твой тайный любовник, а твой брат, который тебя любит. Это... легче, что ли. И тяжелее одновременно.
Он поцеловал её в макушку, и они стояли так, обнявшись, посреди комнаты, а на спинке кресла всё так же лежала перчатка Лео — теперь уже не улика, а просто забытая вещь человека, который стал их общей проблемой и, возможно, будущим полем битвы.
Ла-Масия встречала привычным запахом травы, пота и молодости. Коридоры гудели эхом чужих шагов, где-то вдалеке тренер свистел в свисток, разнося команду по полям. Аделаида сидела на скамейке у входа в кафетерий, обхватив ладонями тёплый стаканчик с кофе, и смотрела, как за окном моросит ноябрьский дождь. Здесь, в этих стенах, всё было знакомо до боли — каждый уголок хранил воспоминания о том, как они вчетвером: она, Сара, Але и Фермин, носились по этим коридорам, споря, кто быстрее добежит до раздевалки.
Педри появился бесшумно, сел рядом, но почти сразу отодвинулся, бросив быстрый взгляд по сторонам. Ла-Масия — не место для лишних взглядов.
— Видел Фермина. И Але с ним, — тихо сказал он.
— Ты ему сказал? — так же тихо спросила Ада, имея в виду Алехандро.
Девушка будто чувствовала вину перед друзьями. Всего несколько месяцев назад ей казалось, что ничего на свете не сможет их разлучить. А сейчас они все проходили свои тернистые пути в одиночку, боясь впустить кого-то в свои хрупкие жизни: Сара — в Лондоне, Ада — в попытках разобраться со своей личной жизнью, Фермин — в обидах и вечной злости, а Але — на скамейке запасных.
— Нет. И не собираюсь. Это не моё дело.
Ада кивнула, чувствуя, как внутри затягивается узел. Фермин не разговаривал с ней нормально уже несколько недель, если не месяцев. После того звонка в Лондон, после того как он застал их с Педри в неподходящий момент, он просто замолчал. Не злился открыто, но избегал, отвечал односложно, и это было хуже любой ссоры.
— Он всё ещё дуется, — выдохнула она.
— У него есть право, — ответил Педри, не глядя на неё. — Мы должны были сказать ему раньше.
В кафетерий вошли Фермин и Алехандро. Але, вечно улыбающийся, тащил поднос с четырьмя кружками и пакетом круассанов. Фермин двигался следом, натянутый, как струна, и даже не взглянул в их сторону.
— Привет, народ! — Бальде грохнул поднос на стол и плюхнулся на скамейку напротив. — Фермин, садись уже, не стой столбом.
Лопес сел с краю, максимально далеко от Педри и Ады. Взял кружку, но пить не стал, просто грел пальцы. Повисла неловкая тишина.
— Ну и погодка, — жизнерадостно продолжил Але, игнорируя напряжение. — Хорошо, что тренировку перенесли в зал. А то я уже начал забывать, как выглядит солнце. Кстати, Педри, ты вчера куда-то исчез после ужина, я тебя обыскался.
Педри дёрнул плечом:
— Дела были.
— Дела, — хмыкнул Але, переведя взгляд на Аду. — А ты чего такая кислая? Тоже дела?
Ада открыла рот, но Фермин вдруг заговорил, глядя в окно:
— У неё всегда дела. Особенно по ночам.
Тишина стала гуще. Але переводил взгляд с одного на другого, явно не понимая, что происходит.
— Эй, я что-то пропустил? Вы поссорились, что ли? — спросил он, откусывая кусок круассана и жуя с таким видом, будто это может разрядить обстановку.
— Спроси у них, — Фермин кивнул в сторону Педри и Ады, не глядя на них. — Они теперь всё решают вдвоём.
— В смысле вдвоём? — Але нахмурился, откладывая круассан. — Вы о чём?
Педри и Ада переглянулись. В его взгляде было: «Не здесь, не сейчас». Она чуть заметно покачала головой, но Фермин уже закусил удила.
— О том, что они, — Фермин ткнул пальцем в воздух между ними, — спутались. А я узнал об этом случайно, когда застукал их в неподходящий момент. Им даже в голову не пришло сказать мне по-человечески.
Але замер с открытым ртом, забыв про круассан. Его глаза расширились, он переводил взгляд с Педри на Аду и обратно, как будто пытался разглядеть на их лицах подтверждение.
— Вы... того? — он показал пальцем сначала на Педри, потом на Аду. — Вы двое? Серьёзно?
Педри вздохнул и опустил глаза в пол. Ада закусила губу, чувствуя, как горят щёки. Молчание было красноречивее любых слов.
— Охренеть, — выдохнул Але и откинулся на спинку скамейки. — Охренеть. Я просто... я не думал. Вы же... вы всегда были... — Он запустил руку в волосы, взъерошивая их. — Ладно. Допустим. Но почему вы не сказали? Мы же друзья. Или я для вас тоже теперь чужой?
— Ты не чужой, — быстро сказала Ада, вскидывая голову. — Просто... это сложно. Мы сами не знали, что делать. И Фермин... мы не хотели, чтобы он узнал вот так.
— Не хотели, чтобы я узнал, — горько усмехнулся Фермин. — А я узнал. И знаешь что, Ада? Мне не то обидно, что вы вместе. Мне обидно, что вы решили, будто я не заслуживаю правды. Я для вас кто? Тот, кого можно использовать, когда нужно что-то передать или кого-то выручить, но в серьёзные дела не посвящать?
— Ферм, это не так, — вмешался Педри, его голос звучал напряжённо. — Мы просто боялись. Боялись, что это всё усложнит. Что ты начнёшь лезть с советами, переживать, давить. Мы хотели сначала сами разобраться.
— Сами разобраться, — эхом повторил Фермин, и в его голосе зазвенела обида. — А я, значит, не часть вашего «сами». Я просто друг детства, который всегда поймёт и простит, да? Которому можно звонить в три часа ночи, когда плохо, но нельзя сказать, что у вас происходит, потому что это «сложно».
Он встал так резко, что скамейка скрипнула. Кружка с кофе опрокинулась, тёмная жидкость растеклась по столу, но никто не обратил внимания.
— Фермин, сядь, — тихо сказал Але, протягивая руку, чтобы остановить его. — Давай спокойно поговорим.
— Спокойно? — Фермин обернулся к нему, и в его глазах блестело что-то, похожее на слёзы, которые он отчаянно пытался сдержать. — Ты знаешь, сколько раз за последние месяцы меня просто ставили перед фактом? Пабло выбрал Аниту — я узнал последним. Сара нашла себе нового «друга» — я узнал из новостей. А еще вы двое, — он перевёл взгляд на Педри и Аду, — решили, что я не заслуживаю знать, что между вами происходит. Я что, правда для всех просто мальчик на побегушках?
Ада вскочила, едва не опрокинув стул. Её глаза тоже были влажными.
— Фермин, прости, — голос её дрожал. — Ты не мальчик на побегушках. Ты наш друг. Самый лучший. Мы просто... мы так боялись всё испортить, что испортили ещё больше. Я понимаю, что слова сейчас ничего не значат, но... прости. Пожалуйста.
Фермин смотрел на неё, и его лицо медленно менялось — от гнева к усталости, от усталости к какой-то глубокой, застарелой печали.
— Знаешь, чего я хочу? — спросил он тихо. — Я хочу, чтобы вы перестали меня жалеть. И перестали считать, что я не справлюсь с правдой. Я справлюсь. Я всегда справлялся. Просто... будьте со мной честны. Хотя бы сейчас.
Педри поднялся и подошёл к нему. Встал напротив, глядя прямо в глаза.
— Ты прав, — сказал он твёрдо. — Мы облажались. И у меня нет оправданий. Но если ты готов слушать — я расскажу. Всё. С самого начала. Без утайки. Прямо сейчас. Если хочешь.
Фермин долго смотрел на него. Потом перевёл взгляд на Аду, которая стояла, сжав руки в кулаки, и едва сдерживала слёзы. Але застыл на месте, не зная, вмешиваться или нет.
— Садитесь, — наконец сказал Фермин, опускаясь обратно на скамейку. — Рассказывайте. Но предупреждаю: если вы снова что-то утаите, я больше никогда с вами не заговорю. Никогда. Поняли?
Педри кивнул и сел рядом. Ада опустилась на своё место, чувствуя, как колотится сердце. Але осторожно подвинул к ним салфетки, чтобы промокнуть разлитый кофе, и тихо сказал:
— Я, наверное, пойду...
— Сиди, — оборвал его Фермин. — Ты теперь тоже часть этой истории. Раз уж узнал.
Але послушно замер, бросив на Педри и Аду взгляд, полный сочувствия и лёгкого ужаса от того, во что он ввязался. За окном дождь барабанил по стёклам, а в кафетерии Ла-Масии, среди запаха кофе и старых обид, начинался самый трудный разговор в их жизни.
Фермин молчал, глядя, как они рассаживаются. Его пальцы барабанили по столу — нервный, отрывистый ритм, выдававший напряжение, которое он пытался скрыть за маской спокойствия. Але замер на краю скамейки, вцепившись в остывший круассан, как в спасательный круг. Педри и Ада сидели напротив, плечом к плечу, но между ними словно разверзлась пропасть — слишком много всего нужно было объяснить, и слишком мало слов находилось.
— Ну? — Фермин поднял глаза на Педри. — Я слушаю.
Педри глубоко вздохнул. Его руки, обычно такие уверенные, сейчас лежали на столе безвольно, пальцы переплетались, сжимались, будто он пытался удержать ускользающую мысль.
— Это началось недавно, — начал он, и голос его звучал хрипло, непривычно. — После того вечера, когда мы все тусовались здесь. Помнишь, мы с Пабло уехали вместе?
Фермин кивнул, не сводя с него глаз.
— Я тогда не поехал домой. Мне нужно было с кем-то поговорить. И я поехал к ней. — Педри запнулся, бросил быстрый взгляд на Аду. — И вдруг я понял, что не хочу уходить. Что с ней... легче. Понимаешь? Когда вокруг всё рушится, она — единственное место, где тихо.
— Тишина, — горько усмехнулся Фермин. — Значит, вы нашли друг друга в тишине. А я? Я, по-твоему, что создавал — шум?
— Нет! — вырвалось у Ады. Она подалась вперёд, её глаза горели отчаянием. — Ты не шум, Ферм. Ты — голос разума. Тот, кто всегда говорил нам правду, даже когда мы не хотели её слышать. И именно поэтому мы боялись тебе сказать. Потому что ты бы спросил: «А вы уверены? А не пожалеете? А стоит ли оно того?» А мы сами не знали ответов.
— И вы решили, что лучше вообще меня исключить, чем услышать неудобные вопросы? — Фермин покачал головой. — Гениально.
— Ферм, — вмешался Але, осторожно, будто разминировал бомбу. — Может, они правда не со зла. Просто...
— Просто что? — перебил Фермин, резко поворачиваясь к нему. — Ты вообще молчи. Ты только что узнал. Не лезь.
Але поднял руки в примирительном жесте и заткнулся. Педри сжал переносицу пальцами, пытаясь унять головную боль, которая пульсировала где-то в затылке.
— Знаешь, что самое паршивое? — тихо сказал он. — Не то, что ты злишься. Ты имеешь право. А то, что ты прав. Мы должны были сказать. Сразу. И не нашли в себе смелости.
— Смелости, — эхом повторил Фермин. — Смелости у вас хватало целоваться по углам, а на разговор с другом — не хватило. Красиво.
Ада не выдержала. Она вскочила, опрокинув стул, который с грохотом упал на пол. В кафетерии обернулись несколько человек, но ей было плевать.
— А ты никогда не думал, что нам было страшно?! — крикнула она, и слёзы наконец хлынули по щекам. — Что мы боялись не просто твоих вопросов, а того, что ты посмотришь на нас по-другому? Что между нами всё встанет? Что ты выберешь чью-то сторону и мы потеряем тебя навсегда?!
Она задыхалась, слова вылетали вместе с рыданиями.
— Ты для меня не просто друг, Фермин! Ты — семья! Единственная, которая у меня осталась, кроме этих... этих сломленных идиотов! И я не хотела тебя потерять! А в итоге... — её голос сорвался в хриплый шёпот. — В итоге я сижу и смотрю, как ты ненавидишь меня. И это в сто раз хуже, чем если бы ты просто задавал неудобные вопросы.
Фермин смотрел на неё, и в его глазах что-то дрогнуло. Твердая корка гнева дала трещину, обнажив под собой ту же боль, что мучила и её.
— Я не ненавижу тебя, — сказал он тихо. — И никогда не смог бы.
— Тогда почему ты смотришь на меня так, будто я предательница? — всхлипнула Ада.
— Потому что так оно и есть, — вдруг вырвалось у Фермина, и он сам испугался своих слов. Повисла мёртвая тишина. Даже Але перестал дышать.
— Что? — переспросил Педри, медленно поднимаясь.
— То, — Фермин тоже встал, и теперь они стояли друг напротив друга, как два петуха на ринге. — Ты предала не моё доверие. Ты предала нашу дружбу. Ту, которая держалась на том, что мы всегда были честны друг с другом. Даже когда было больно. Даже когда хотелось врать. А ты решила выбрать ложь. И не вздумай говорить мне, что это все ради меня.
— Мы не лгали, — возразил Педри, сжимая кулаки. — Мы просто молчали.
— Молчание — та же ложь, — отрезал Фермин. — Только трусливее.
Воздух между ними накалился до предела. Але вжался в скамейку, мечтая провалиться сквозь землю. Ада застыла между ними, не зная, кого останавливать.
— Хватит! — вдруг крикнула она, закрывая лицо руками. — Хватит, пожалуйста! Я не могу больше!
Её плечи тряслись от беззвучных рыданий. Педри шагнул к ней, но она отшатнулась.
— Не надо. Просто... не надо.
Фермин смотрел на неё, и гнев в нём медленно угасал, сменяясь чем-то похожим на вину. Он провёл рукой по лицу, устало выдохнул и вдруг шагнул к ней. Обнял. Крепко, по-братски, как делал это всегда.
— Ну тихо, — сказал он хрипло. — Тихо, мелкая. Я здесь.
Ада разрыдалась в его плечо, вцепившись в его куртку так, будто он был последней опорой в тонущем мире. Педри стоял рядом, не зная, что делать, и чувствуя себя лишним. Але наконец выдохнул и откинулся на спинку, глядя в потолок.
— Я просто устал, — прошептал Фермин поверх головы Ады, обращаясь к Педри. — Устал терять людей. Сначала Сара уехала. Потом Пабло закрылся в своей скорлупе с этой... Анитой. Теперь вы. Я чувствую себя так, будто стою посреди пустой комнаты, а все двери захлопываются одна за другой.
Педри молчал. Он понимал это чувство до костей.
— Мы не захлопываем дверь, — тихо сказал он. — Мы просто... пытались не хлопнуть ею по твоему носу.
Фермин посмотрел на него поверх головы Ады. В его взгляде всё ещё была усталость, но уже не та ледяная отчуждённость.
— Дурак ты, Педри. И она дура. И я дурак, что так разозлился. — Он вздохнул. — Ладно. Рассказывайте уже всё. Без утайки. А потом будем думать, как вытаскивать Пабло из этого болота, пока он совсем не утонул.
Ада отстранилась, вытирая слёзы рукавом. Её глаза были красными, но в них появился свет — слабый, робкий, но свет.
— Правда? — спросила она осипшим голосом.
— Правда, — кивнул Фермин и сел обратно. — Но если вы ещё хоть что-то утаите, я вас обоих убью. А потом воскрешу и убью снова. Дошло?
— Дошло, — выдохнул Педри, опускаясь рядом.
Але, который всё это время сидел тихо, как мышь, наконец решился подать голос:
— А можно мне тоже остаться? Или мне лучше... уйти?
Все трое посмотрели на него. Фермин фыркнул:
— Сиди уже. Раз уж влез.
— Спасибо, — с облегчением выдохнул Але и тут же потянулся за новым круассаном. — Я, кстати, всё хотел поговорить про Пабло. И, может, у меня есть идея.
— Какая? — насторожился Педри.
Але прожевал и заговорщически понизил голос:
— Анита не вечна. И её контроль не всесилен. Я знаю, кто может до него достучаться, даже если она будет против.
— Кто? — спросила Ада, вытирая последние слёзы.
— Сара, — просто сказал Але.
Тишина, повисшая после этих слов, была гуще, чем всё, что они пережили за последние полчаса. Педри замер, не донеся кружку до рта. Фермин дёрнулся, будто его ударили током. Ада медленно подняла глаза на Але, и в них застыло выражение, которое невозможно было прочитать — смесь надежды, страха и горького понимания.
— Нет, — отрезал Фермин, и его голос прозвучал жёстче, чем когда он злился на Педри. — Даже не думай.
— Почему? — удивился Але. — Она же его... ну, вы знаете. У них история. Если кто и может пробить эту стену, так это она.
— Именно поэтому — нет, — вмешалась Ада, и её голос дрогнул. — Ты не понимаешь, Але. Она уехала, чтобы начать всё заново. Чтобы вырваться из этого... этого безумия. У неё там новая жизнь. Новый клуб. Новый... — она запнулась, бросив быстрый взгляд на Педри, — новый человек. Мы не имеем права снова тащить её в это болото.
— В болото ненависти, — тихо добавил Педри, ставя кружку на стол. — Ты же знаешь, чем закончилась их история. Они разъехались по разные стороны баррикад. И если она сейчас вернётся, это не будет просто «помощь другу». Это будет... я не знаю. Взрыв.
Але переводил взгляд с одного на другого, явно не ожидая такого отпора.
— Но Пабло же... — начал он.
— А что Пабло? — перебил Фермин, и в его голосе зазвучала горечь. — Он сам выбрал этот путь. Сам позволил Аните себя окружить. И знаешь, что самое страшное? Сара даже не захотела говорить о его травме.
Все замерли. Фермин сжал кулаки, глядя в одну точку на столе.
— Когда он только сломался, я позвонил ей. Думал, может, она захочет узнать, как он. Хоть слово ему передать. — Он горько усмехнулся. — Она сказала, что у него есть Анита. Что «есть кому помогать». И что она не хочет больше нести ответственность за его счастье или его падение.
— Ферм... — тихо начала Ада.
— Нет, ты скажи, — он поднял на неё глаза, и в них горела старая, незажившая обида. — Она права. Абсолютно права. Он выбрал Аниту, она уехала. У каждого своя жизнь. Но если она даже тогда не захотела вмешаться, когда он был в больнице... чего мы ждём сейчас? Что она бросит всё и примчится спасать принца, который сам себя заточил в башню?
Повисла тяжёлая тишина. Але опустил глаза, понимая, что ляпнул глупость. Педри молчал, глядя в окно, за которым дождь всё никак не хотел заканчиваться. Ада обхватила себя руками, будто ей вдруг стало холодно.
— Он прав, — наконец сказала она. — Сара заслужила свой шанс на нормальную жизнь. На Мейсона, на Англию, на всё. Мы не можем просить её вернуться в этот ад только потому, что Пабло снова всё испортил.
— Но если она не вернётся, он пропадёт, — тихо сказал Але, и в его голосе впервые не было обычной лёгкости.
— Тогда пусть пропадает, — жёстко бросил Фермин, и сам испугался своих слов. Он закрыл лицо руками, тяжело дыша. — Прости. Я не это хотел сказать. Просто... я устал. Устал быть тем, кто всех спасает. Устал видеть, как мы все разваливаемся по кусочкам. И я не знаю, как это собрать обратно.
В этот момент телефон Педри, лежавший на столе, коротко звякнул. Он машинально взглянул на экран, собираясь сбросить уведомление, но замер. Его лицо изменилось — сначала непонимание, потом удивление, а затем что-то, похожее на шок.
— Твою мать, — выдохнул он.
— Что? — насторожилась Ада.
Педри медленно поднял телефон, развернул экраном к остальным. На нём светилась новость с заголовком:
«Женская Лига чемпионов: «Челси» сенсационно выходит в финал! Соперник — «Барселона»!»
Але присвистнул. Ада прикрыла рот рукой. Фермин уставился на экран, не веря своим глазам.
— Финал, — прошептал он. — Она возвращается.
— Не просто возвращается, — медленно проговорил Педри. — Она возвращается, чтобы играть против нас. Против «Барсы». Против всего, что было её домом.
Новость повисла в воздухе, тяжёлая и неотвратимая. Сара приедет в Барселону. Будет тренироваться на тех же полях, дышать тем же воздухом, видеть те же лица. И Пабло, запертый в своей квартире с Анитой, узнает об этом. Вопрос был только в том, что сделает эта новость — добьёт его окончательно или станет тем самым толчком, который заставит его очнуться.
— Она не сможет его избежать, — тихо сказала Ада. — Финал — это недели подготовки. Пресс-конференции. Открытые тренировки. Она будет везде. И он... он тоже будет смотреть. Даже если не захочет.
— Или Анита запретит ему смотреть, — мрачно добавил Фермин.
Педри убрал телефон и посмотрел на друзей. В его глазах появилась та самая решимость, которую они так любили и боялись в нём.
— Значит, нам нужно сделать так, чтобы он не просто смотрел. Чтобы он был там. На стадионе. Живой. — Он сделал паузу. — И если для этого придётся прорываться сквозь Аниту, сквозь её запреты, сквозь его собственную дурость... мы это сделаем.
— Но Сара... — начала Ада.
— Сара будет играть, — перебил Педри. — А мы будем болеть. И если судьба захочет, чтобы они встретились... пусть это случится на поле. Как всегда и было.
За окном дождь наконец начал стихать, и сквозь тучи пробился тонкий, робкий луч солнца. Але посмотрел на него, потом на друзей и улыбнулся — впервые за весь этот тяжёлый разговор.
— Знаете, — сказал он. — Иногда вселенная сама решает за нас. Остаётся только не мешать.
Фермин фыркнул, но в уголках его губ дрогнуло что-то похожее на улыбку. Ада взяла Педри за руку под столом — короткое, крепкое пожатие, полное благодарности и надежды. Им предстояло многое. Но сейчас, в этот момент, они были вместе. А значит, уже не всё потеряно.