Глава 13
Я встаю и открываю гитарный футляр. У меня зреет идея: напишу-ка я песню в стиле кантри под названием «Мой мертвый кот приглашает вас на свои похороны» и посвящу Лизе Андрияненко. Она услышит ее в эфире, рассмеется, решит, что моя неловкость очаровательна, и мы начнем все сначала… Стоп. Моего блокнота, куда я записываю тексты, нет на месте.
– Господи! Блокнот! – охаю я, и сердце начинает стучать в режиме паники. – Неужели я на станции его оставила?! Там ведь все мои песни до единой! Может, ты сходишь его поискать?
– Я бы с радостью, но у меня скончался попугайчик, и теперь я должна его оплакивать, – шутит Ника.
Я хлопаю ее по коленке:
– Ну я же серьезно! Пожалуйста!
Она смеется:
– Да поищу, поищу. Сегодня же после обеда.
Ника уходит, а я снова погружаюсь в печальные мысли о том, что могло бы случиться, да не случилось. Чёртова Лиза Андрияненко! Если бы ты меня разочаровала, мне было бы плевать, какое впечатление я на тебя вчера произвела. Но ты, к несчастью, оказалась еще лучше, чем я себе представляла.
Этот день преподносит мне еще два сюрприза. Сначала я замечаю, как мой отец тайком пробирается в дом, после того как без меня побывал у моего врача. Такое происходит уже не в первый раз.
– Папа! – кричу я и, протирая глаза, сажусь на кровати.
Меня разбудил скрип половиц, когда отец крадучись шел мимо моей двери. На часах шесть вечера. Прием был назначен на четыре. Предполагалось, что мы пойдем туда вместе. Черт возьми!
– Ты выключил мой будильник?
– Признаю себя виновным, – отвечает папа, понурив голову. – Ты так мирно спала, и я подумал, что вчерашняя ночная прогулка тебя переутомила. Вот я и принял руководящее решение: дать тебе отоспаться.
– Ты просто не хочешь выводить меня днем из дому, хотя мы оба знаем, какие меры предосторожности нужно принимать. – Я укоризненно смотрю на отца, вздернув бровь. – Не говоря уж о том, что ты терпеть не можешь, когда доктор Флеминг беседует со мной начистоту.
Папа беспомощно пожимает плечами:
– Она такая пессимистка! Зачем тебе слушать ее безрадостные рассуждения? Особенно сейчас. Ведь у тебя в жизни все так хорошо складывается…
Я хлопаю по кровати рядом с собой. Пару секунд отец стоит, молча глядя на меня, потом нехотя садится. Он напоминает ребенка, которого поймали за кражей печенья из банки.
– Так что она сказала? – требовательно произношу я.
– Да ничего. Спрашивала, нет ли у тебя проблем с моторной функцией и не выходила ли ты на солнце. Я, разумеется, ответил, что нет.
Я протягиваю ему раскрытую ладонь, как бы говоря: «Знаю, это не все. Выкладывай».
– А как насчет исследования в Вашингтонском университете?
По папиному лицу расползается широкая улыбка:
– Дело продвигается! Результат может появиться в любой момент!
Я понимаю, что это значит. Такое бывало уже не раз. Институт не осаждают толпы желающих спонсировать исследования, направленные на борьбу с болезнью, которая поражает одного человека из миллиона. Сейчас разрабатывается новое лекарство, но деньги уже наверняка закончились. То есть испытания вряд ли перейдут во вторую фазу – ту, в которой могла бы участвовать я. Если средства найдутся и проект не свернут, это будет чудом. Но еще большее чудо произойдет, если меня выберут и пригласят. Тяжело жить с заболеванием, до которого никому нет дела. Даже кричать хочется. Но если борьба с болезнью ведется, а я не могу внести свою лепту, это делает мою жизнь еще более бессмысленной. Все бессмысленно. Заколдованный круг.
– Не волнуйся, я не особенно жду результата, – успокаиваю я папу. – Доктор Флеминг наверняка напомнила тебе о том, что любая доза ультрафиолета может меня убить и что такие детки, как я, редко живут дольше двадцати лет?
Улыбка сходит с папиного лица.
– Нет, конечно! А если бы она и сказала что-нибудь в этом роде, я бы слушать не стал. Ира у тебя не только болезнь, которая поражает одного из миллиона, – ты и сама одна на миллион. Никакая статистика к тебе отношения не имеет. Мы справимся. Вместе.
– Справимся, – говорю я.
Ужасно, что в лечении ПК ничего не меняется. Нет даже проблеска надежды. Никаких новых лекарств. Тебе твердят одно и то же: «Держитесь подальше от солнечных лучей, пока болезнь вас не доконает». Я заложница своего дурацкого генетического кода.
– Ира, обещай мне не сдаваться, – произносит папа дрогнувшим голосом.
Я поднимаю глаза и вижу, с каким трудом он сохраняет самообладание. А мне бы хотелось поговорить о том, сколько мне осталось по статистике и чего я могу достичь за это время. По-моему, стоило бы сосредоточиться на качестве жизни, раз уж количество, то есть продолжительность, от нас с папой не зависит. Но папа, видимо, не готов к такому разговору.