Король тишины

Две недели — это миг в вечности апокалипсиса и целая эпоха в жизни хрупкого, только что избежавшего катастрофы мира. Раны Феликса затягивались. Тело, молодое и сильное, боролось, но душевная встряска требовала больше времени. Бан Чан, как стратег и как друг, это понимал. Он вызвал Феликса к себе, когда тот уже мог ходить, опираясь на палку.

— Садись, — сказал Чан, указывая на стул. На столе лежала не карта, а два аккуратных пакета. — Ты не вернешься в строй в ближайший месяц. Возможно, два. Ты не только физически пострадал. Твое доверие к товарищу по оружию было предано. Это лечится не бинтами.

Феликс молча кивнул. Он чувствовал это — глухую пустоту там, где раньше была уверенность, что за спиной свои.
—Поэтому вот, — Чан отодвинул пакеты. В одном лежали житоны — местная квазивалюта, талоны на питание, одежду, топливо. Их было много. На два месяца вперед. В другом — вещи первой необходимости: мыло, бритвенные принадлежности, пачка хорошего чая, даже небольшой флакон настоящего виски. Невероятная роскошь. — Это твой отпуск. Официальный. Ты свободен от обязанностей. Восстанавливайся. А жить… — Чан сделал паузу. — Я думаю, тебе лучше не одному. Хёнджин уже согласился. Он заберет тебя к себе.

Феликс поднял глаза. В них мелькнуло облегчение, смешанное со стыдом.
—Я не хочу быть обузой…
—Ты не обуза. Ты — его брат. И сейчас вы нужны друг другу. Поезжайте. И возьмите это, — Чан указал на пакеты. — Это не подачка. Это твоя зарплата за все эти годы. Часть, которую ты никогда не тратил.

Так Феликс оказался в маленькой квартире Хёнджина. Его разместили на единственном диване в гостиной, застеленном чистыми простынями. Первые дни были тихими, наполненными сном, болью и неловким молчанием. Хёнджин ухаживал за братом с той же безмолвной, педантичной точностью, с какой делал все. Он менял повязки (научился у медсестры), готовил еду — простую, но питательную, следил, чтобы Феликс пил лекарства и воду. Он почти не говорил. Просто был рядом.

Их связующей нитью стала Соён. Девочка, уже освоившаяся в садике и привыкшая к странностям своего «больного дяди», восприняла появление еще одного «больного» как новое приключение. Она приносила Феликсу свои рисунки, сидела рядом, когда он дремал, и рассказывала ему, что было в садике. А однажды, увидев, как его длинные, светлые волосы растрепались на подушке, она принесла свою детскую расческу.

— Дядя Феликс, — заявила она серьезно. — У тебя волосы как у принцессы. Давай я сделаю тебе косички, как нам воспитательница учит?

Феликс, слабо улыбнувшись, кивнул. Он сидел, склонив голову, пока маленькие, неумелые пальцы путались в его прядях, то слишком туго стягивая, то, наоборот, слабо. Хёнджин наблюдал за этим, стоя в дверном проеме, и на его лице, лишенном мимики, было что-то мягкое, почти теплое. Соён, закончив свое дело, гордо продемонстрировала результат: две кривенькие, торчащие в разные стороны косички. Феликс посмотрел на себя в маленькое зеркальце и рассмеялся — первый раз по-настоящему с того рокового вечера. Звук был немного хриплым, но живым.

— Великолепно, — сказал он. — Я теперь самый модный парень в зоне.

Потом Соён, как делала с Хёнджином, полезла в свой потайной карман и достала последнюю, заветную половинку шоколадки.
—На, — сказала она, суя ее Феликсу. — Это от боли. Шоколад лечит.
Феликс взял,и его глаза наполнились влагой. Он отломил маленький кусочек, остальное вернул ей.
—Спасибо, доктор Соён. Мне уже намного лучше.

Девочка сияла. Она чувствовала себя нужной. И она действительно делала успехи. В садике, среди других детей, она расцвела. Она уже знала все буквы, могла написать свое имя и имена «дядя Хёнджин» и «дядя Минхо». Приносила домой листочки с кривыми палочками и кружочками, которые гордо называла «буквами». Хёнджин бережно приклеивал их скотчем к стене над столом, создавая свою первую в мире выставку детского творчества на тему апокалипсиса.

---

День рождения Феликса подкрался незаметно. В суматохе выживания о таких датах часто забывали. Но не Чонин. Младший из группы, хранитель невинности и памяти о лучшем, тихо обошел всех: Минхо, Джисона, самого Чана. Идея была рискованной — собираться, праздновать, когда тень Чанбина и недавней крови еще витала в воздухе. Но это было необходимо. Как глоток воздуха в затхлом подвале.

Вечером в квартире Хёнджина собрались они все. Тесновато, но по-домашнему. Бан Чан пришел без оружия, в простой футболке, сдвинув на время бремя лидерства. Джисон, хоть и отшучивался, притащил самодельный «подарок» — заточенный до бритвенной остроты кусок пружины от машины, превращенный в изящный стилет. «Чтобы в следующий раз ты мог дать сдачи сам, романтик», — буркнул он, но в глазах была неподдельная забота.

Главным сюрпризом был торт. Вернее, его подобие. Чонин, используя все свои связи и, вероятно, месячный запас житонов, раздобыл банку сгущенки, пачку давно просроченного бисквитного печенья и даже немного какао. Из этого он, с помощью дежурного повара из столовой, соорудил нечто многослойное, смазанное сладкой массой. Это выглядело неуклюже, но пахло невероятно, будто самым счастливым воспоминанием из прошлой жизни. В центре торчала одна настоящая восковая свеча, добытая неизвестно откуда.

Когда в сумерках зажгли эту единственную свечу, ее свет затанцевал на серьезных, повидавших вид лицах. Феликс, сидя в центре на диване, смотрел на этот огонек, и его губы дрожали.
—Загадывай желание, именинник, — улыбнулся Чан.
Феликс закрыл глаза на секунду,потом задул. Тонкая струйка дыма поплыла в воздухе. Все зааплодировали — тихо, но искренне.

Торт резали на крошечные кусочки, чтобы хватило всем. Он был приторно-сладким, печенье размокало, но это был вкус праздника. Настоящего. Соён, сидя на коленях у Хёнджина, аккуратно ела свой кусочек с тарелочки, стараясь не уронить ни крошки.

Потом настал ее звездный час. Она слезла с колен, откашлялась и встала посреди комнаты, принимая торжественную позу, как учили в садике.
—Я выучила стих, — объявила она. — Для дяди Феликса. Про свет.

Она сложила руки на животе, подняла подбородок и начала, четко выговаривая каждое слово:

Если ночь совсем черна,
И не видно ни окна,
Зажги свечу внутри себя—
Пусть она горит,любя.
Не большой,неяркий свет,
Просто чтолишь снова нет
Страха в маленькой душе.
Этот свет— уже уже.
Он не спрячет темноту,
Но покажет путь к утру.
Держи крепко,не роняй,
И друзей не забывай.

Она закончила и замерла в ожидании. Тишина повисла густая, пронзительная. Это был детский, наивный стишок, но в этих простых словах была сформулирована вся их философия выживания. Зажги свечу внутри себя. Держи крепко. И друзей не забывай.

Феликс первый нарушил молчание. Он медленно поднялся с дивана, подошел к девочке, и, превозмогая боль в животе, опустился перед ней на одно колено.
—Спасибо, Соён-а, — сказал он, и голос его был чистым, без тени хрипоты. — Это самый лучший подарок. Я буду держать свою свечу. Крепко.

Он обнял ее, и девочка доверчиво прижалась к его плечу. Хёнджин наблюдал за этой сценой, и его рука незаметно нашла руку Минхо, сжала ее. В его черных глазах, отражавших мерцание угасавшей свечи, не было голода, не было боли. Была глубокая, бездонная нежность и та самая «свеча внутри», о которой только что пела девочка. Она горела. Слабо, неуверенно, но горела. Сквозь холод его плоти, сквозь память о вкусе мозга, сквозь постоянный страх сорваться. Она горела.

Джисон, отходя к окну, чтобы закурить (пустую сигарету), бросил взгляд на эту картину: лидер, склонивший голову, циник, отворачивающийся, чтобы скрыть влагу в глазах, солдат и мертвец, держащиеся за руки, ребенок и выздоравливающий, обнявшиеся в центре комнаты. Он выдохнул дым (воображаемый) в темное стекло.
«Чертовски идиотский фанфик,— подумал он. — Но, блин, у этого автора иногда проскакивают неплохие моменты».

Они просидели допоздна. Говорили мало. В основном молчали, наслаждаясь редким чувством безопасности и принадлежности. Торт съели. Свеча догорела. Когда все начали расходиться, Бан Чан, уходя, положил руку на плечо Хёнджину.
—Держи их, — тихо сказал он. — Они твоя опора. Так же, как и ты — их.
Хёнджин кивнул.Он понял. Это была не просьба. Это было признание.

Позже, когда Соён спала, а Феликс дремал на диване под одеялом, Минхо и Хёнджин стояли на кухне, смотря в черный квадрат окна.
—Она права, — тихо сказал Минхо. — Про свечу.
—Да, — согласился Хёнджин. — Но свечи могут задуть. Или они могут сами догореть.
—Тогда будем зажигать новые, — Минхо повернулся к нему. — Из того, что есть. Из шоколада, из косичек, из корявых стихов. Из памяти о сегодняшнем вечере.

Он поцеловал его. Поцелуй был теплым, живым, полным вкуса сладкого крема и обещания завтрашнего дня, каким бы страшным он ни был. И Хёнджин, этот король мертвых, этот пленник собственного тела, ответил на поцелуй с той нежностью, которую он когда-то считал навсегда утраченной болезнью. Болезнью под названием «надежда». Которая, как оказалось, была единственным лекарством от абсолютной тьмы.