10
Мы не сразу ушли с места, решили подождать людей Нью-Йоркакой фамилии ради решения каких-то вопросов касательно обезвреженных людей Рима. В лице Фабиано я видела старшего брата. Как только он погрузил Изабэль в свои объятия, я поняла, что теперь мы в безопасном. С детства и по сей день Фабиано оставался моим героем и спасителем, который приходил тогда, когда был невероятно нужен мне и моей сестре. И теперь, наконец, Изабэль знала правду, которая долгие годы терзала нас всех. Все тело ломило, горело и болело от бесчисленных ударов и пыток Рима, поэтому я облокотилась о какие-то поломанные стройматериалы. Я солгала Изабэль. Рим и его близкий друг, по всей видимости, правая рука, домогались до меня и не упускали возможности опустить в мою сторону непристойные шутки. К счастью, все обошлось, потому что они не успели. Мне хотелось смыть с себя это. Как всегда, я была той, до кого никому нет дела. Изабэль и Фабиано говорили о чем то личном, а Кайн вел беседу со своим братом. Феликс. Я видела его впервые после того, как он забрался в мою комнату посреди ночи и попытался поцеловать. После этой встречи Изабэль сбежала. Лишь несколько раз Феликс звонил мне, чтобы запугать касательно тайны. Чтобы я ничего не рассказала сестре. Я наблюдала за ним. Феликс стал еще красивее за время, пока мы не виделись. Он стоял чуть в стороне от нас, опершись плечом о стену, и спокойно разговаривал с Кайном, будто ничего из произошедшего не касалось его и не волновало. А почему его должно была волновать моя возможная смерть? Я поймала себя на том, что слишком долго смотрю на него.Словно почувствовав это, Феликс поднял голову и наши взгляды встретились. Его глаза скользнули по моему лицу, задержались на рассечённой губе, на синяках на шее, на руках, которыми я пыталась опираться о груду досок.И в этот момент его лицо изменилось. Отвращение? Без сомнений. Он что-то коротко сказал Кайну, и тот, нахмурившись, посмотрел сначала на меня, потом на него. Хоть мы и обменялись в начале парой колкостей, но оба понимали, что это было совершенно не то. Мы оба старались вести себя отстраненно рядом с другими. Никто до конца не понимал, какие между нами отношения. Да и я сама. Лишь знала, что Феликс меня ненавидит. Ненавидела ли я? Скажу открыто — абсолютно нет.Я отвела взгляд первой и просто отвернулась, будто сумею скрыться.
— Даже не сумели без проблем встретится с сестрой.
— Меньше всего на свете я нуждаюсь в твоей оценке своих навыков, Феликс. Оставь меня наедине, пожалуйста, — вздохнула я. Я почувствовала, как его взгляд пробежался по моим рукам, синякам и пальцам, которыми я цеплялась за доски.
— Вам досталось больше, чем Изабэль.
— Меня схватили раньше.
— Касался?
— Что? — не поняла вопроса я. Изабэль позвала нас, так как все уже собирались уходить, но мы оба не обратили на это внимание и они поднялись наверх без нас.
— Рим,— повторил и наклонился, чтобы только я слышала его. — он касался вас, Анна?—Я медленно выпрямилась, стараясь не смотреть ему в глаза.
— Смотря что ты имеешь в виду, — тихо сказала я.
Феликс не отстранился. Он всё ещё стоял слишком близко, и я чувствовала на себе его взгляд.
— Вы прекрасно понимаете, о чём я.
— Нет, — соврала я, утаив глубоко внутри эту грязь. Как Пьетро пару раз ущипнул меня за ягодицы и грудь. Я моргнула, пытаясь собраться.
— Абсолютно никаких приставаний и домогательств?
— Они не делали ничего такого, — резко бросила я, посмотрев прямо в глаза Феликса. Какова бы не была причина его заинтересованности в этом вопросе, он использует это против меня самой рано или поздно.
— Как досадно, маленькую, милуя Анну не выбрали даже сейчас.— раздалось прямо у моего уха. — Вас не выбирают даже для домогательств. Каково это, быть всегда той, которая никому не интересна? В том числе таким же ублюдкам вроде Рима? — за самое больное. Феликс ударил меня в самое больное место, которое я сама же ему и показала. Глаза защипало от слез, которые я пыталась сдержать.
— Ты... — я попыталась выдавить из себя хоть что-то, но горло пересохло. — Зачем ты так говоришь? Дурак!
— Я говорю вам правду, Анна. Вы никому не нужны, потому что вы — обуза. Все всегда происходит по вашей вине.
— Я...
— Что «Вы», Анна? — перебил меня Феликс. —Вы даже сексуально не заинтересовали человека, который славиться тем, что насилует женщин.
— Ошибаешься. Я очень хорошо интересовала его друга! — вырвалось у меня, словно у ребенка. Феликс посмотрел мне в глаза, как только услышал это. Я хотела отрицать, хотела убежать в привычную защитную ложь, но слова вырвались из меня моментально. Было неприятно, унизительно, и одновременно тревожно — потому что мое альтер эго хотело доказать Феликсу, что я могла кого-то интересовать.
— Сложно было сразу в этом признаться, Барби? Почему я должен выпытывать из вас правду через манипуляции, давя на вашу травму отвержения и эмоциональной депривации? — я удивленно уставилась на него. Феликс снова посмотрел на мою губу и прищурился. Потом его взгляд упал на синяки на шее, которые с виду напоминали совсем не синяки. На секунду в его лице мелькнуло что-то странное и я закрыла следы волосами. Эта странность мелькнула настолько быстро, что я почти решила, будто мне все показалось.Злость?Нет. Он специально говорил мне эти унизительные вещи, чтобы я созналась в том, что скрывала.
—Травма отвержения,эмоциональная депривация. Д я впервые слышу такие слова! — возмутилась я. —Ты говоришь об этом так, как будто я была у тебя на психологическом приеме.
— Я наблюдателен, —Феликс слегка наклонил голову, все еще высматривая на моей шее синяки.
— Я в любом случае не знаю, что это такое, — пожала я плечами. — прекрати глазеть! — Феликс тут же поднял свои черные глаза и посмотрел на меня.
— По вам видно. Ваша комната вся в розовых оттенках, на полках нет ни одной книги, кроме маленького принца. Вы любите смотреть фильмы и у вас на стене висит плакат с каким-то чудаком, который вы весь исцеловали. Конечно вам не знакома такая терминология,— я покраснела и тяжело вздохнула.
— Это Дин Винчестер! Как можно не знать его. Сверх естественное — это вечная классика, — возмутилась я. — и по увлечениям не делают психоанализ. Это вовсе не наблюдательность, а просто факты, которые известны всем. Я не люблю читать, предпочитаю кинематографию и люблю розовый цвет.
— В том, что вы любите розовый, я точно не сомневаюсь, — он взглядом указал на мою грудь, намекая на мой постоянный выбор нижнего белья. Мои щеки вспыхнули, вызывая у Феликса незаметную улыбку.
— Не будем о моем белье.
—У вас на подоконнике стоят три засохших растения в горшках. Вы пытались их спасти, но убили излишней заботой. Вы поливали их больше положенного, —Я нахмурилась и посмотрела на него.
— Это просто цветы.
— Нет, — спокойно возразил Феликс. — Это привычка. Вы делаете так во всех сверках своей жизни. Пытаетесь заслужить внимание, заботясь больше, чем от вас требуют. Больше, чем кто-то готов принять.
— Они засохли, потому что я их не поливала.
— Правда? — Феликс наклонился ко мне. — разводы от воды с примесью земли на вашем подоконнике говорят об обратном. Я сжала губы.
— Ты сейчас серьёзно пытаешься объяснить мне мою личность через три мёртвых цветка?—Феликс чуть приподнял бровь. — откуда я должна была знать, что это растение боится перелива больше, чем засухи?Я даже название узнала не сразу. замиокулькас! Боже, какое тупое название!
— Как можно завести растение, название которого вы не знали? Что если бы оно было ядовитым? — Феликс тяжело вздохнул и сделал короткую паузу я — Не только через них.На вашем столе стоит маленькая лампа с абажуром в форме облака. Она даёт слишком слабый свет, чтобы читать или работать, го вы всё равно включаете её каждый вечер. —Я замерла и отвела взгляд.
— И что? Техника все еще работают и ...
— И то, что вы создаёте вокруг себя мир, где всё мягкое, тёплое и розовое, — перебил меня он— Потому что реальность для вас слишком грубая. И внутри вы грубая, холодная и вспыльчивая.
— Мне тоже есть что сказать, Феликс. Не только ты один был в моей комнате. Я у тебя тоже была, на минуту.
— И что же?
— Пустая комната, якобы она соответствует твоему темпераменту и характеру. Хочешь всем показать, что внешность обманчива, ведь внешне ты яркий и на людей оказываешь совсем противоположное впечатление. Ты так делаешь, чтобы доказать им одну деталь, — я выдохнула. — тебя называют орудием семьи и твоя цель показать им, как может быть неправильным первое впечатление.
— Слабый анализ.
—Я понимаю, что ты показываешь миру одну сторону себя, точно так же как и я. Именно это тебя и раздражает во мне, поэтому ты так на меня взъелся. Потому что за этой внешностью и характером, за этими татуировками и пирсингами, скрывается другой человек. Ранимый, чуткий и добрый. Я — воплощение той стороны, которую подавил когда-тт ты. А ты — воплощение той стороны, которую подавила я. Поэтому нас так тянет друг к другу, — прошептала я и точно оказалась права, потому что Феликс смутился и тут же перевел тему.
—Его друг. Что именно он сделал? —Я отвернулась.
— Ничего такого.
— Анна. Не заставляйте меня вытаскивать это из вас снова.
— А что ты сделаешь? Снова скажешь, что меня никто не выбирает?—Феликс наклонился ближе и был так близок, что я почувствовала его дыхание у виска. Он сделал глубокий вдох, а его холодные пальцы легли на мою шею. Нежным движением он провел от синяков до ложбинки между моих грудей и я тяжело вздохнула.
— Нет, — тихо произнёс он. — Я скажу кое-что хуже.—Я медленно повернула голову, а внутри меня все скрутилось в тугой узел.
— Что?— прошептала я. Его взгляд был холодным и одновременно рассеянными, совсем не похожим на его обычный. Но под этим холодом будто что-то кипело.
— Я скажу, лишь одно. — он сделал короткую паузу, — если он действительно коснулась тебя, то это было последнее, что он сделал в своей жизни. —Я смотрела на него несколько секунд, пытаясь понять очередная ли это игра или угроза. С Феликсом никогда нельзя было быть уверенной, но прямо сейчас я видела языки пламя в его глазах. Словно поняв, что я вновь вывела его из привычной колеи, он медленно выпрямился и его лицо опять стало холодным, хоть ему и не удавалось скрывать это как в самом начале.
— Ты опять пытаешься меня запутать? — тихо спросила я. Его взгляд снова прошёлся по моему лицу.
— Думай как хочешь, но скоро ты встретишься лицом к лицу с Тициано Сальвиани и поймешь, что я не играю в игры.