Не мой, но самый родной

Общее собрание за чаем длилось недолго. Напряжение в воздухе было таким густым, что его можно было резать ножом. Каждый глоток чая обжигал не только горло, но и нервы. Слова застревали где-то в пищеводе, превращаясь в неловкие паузы и красноречивые взгляды.

Первыми не выдержали Сынмин и Джисон. Им нужно было пространство. Воздух. Объяснения. Они поднялись почти синхронно, пробормотали что-то невнятное про «нужно поговорить наедине» и вывалились на узкий, задымленный балкончик кафе, заваленный ящиками от пустой тары.

Дверь захлопнулась, оставив их в относительной тишине, нарушаемой лишь далеким гулом города. Между ними было сантиметров пятьдесят холодного балконного воздуха.

— Ну и, — начал Джисон, ломая пальцы, смотря куда-то в сторону ржавого пожарного выхода. — Это что было? Новый способ меня заткнуть? Довольно радикальный, надо сказать.

Сынмин, прислонившись к перилам, испытывающе смотрел на него. Его палец с черным кольцом нервно барабанил по железу.
— Если бы это сработало, я бы пользовался этим методом чаще, — парировал он, но в его голосе не было привычной язвительности. Была усталость. — Но, увы, твои речевые центры, похоже, лишь активизировались от… внешнего воздействия.

— Внешнего воздействия? — Джисон фыркнул, наконец посмотрев на него. — Это ты называешь поцелуем? «Внешнее воздействие»? Боже, Сынмин, ты и в постели, наверное, инструкции читаешь.

Он сказал это, чтобы спровоцировать, чтобы вернуть все в привычное русло перепалки. Но фраза повисла в воздухе, обретая неожиданный, плотский оттенок. Джисон покраснел и потупился.

Сынмин выпрямился. Его взгляд стал пристальным, изучающим. Он сделал шаг вперед.
— А что, тебе интересно, что я делаю в постели? — его голос стал тише, но в нем появилась новая, опасная нота. — Хочешь составить эмпирическое представление?

Джисон отступил, упершись спиной в холодную стену. Его сердце застучало где-то в горле.
— Прекрати, — прошептал он, но это прозвучало как приглашение.

— Перестану, — Сынмин сделал еще шаг, сокращая дистанцию до нуля. Его руки уперлись в стену по бокам от головы Джисона, запирая его в клетке из своего тела. — Когда ты заткнешься. Раз и навсегда.

И он снова поцеловал его. Но на этот раз это не было спонтанным взрывом ярости. Это было медленно, методично, почти научно. Он исследовал его губы, его реакцию, заставляя Джисона терять дар речи, дыхание, рассудок. Джисон издал тихий, беспомощный звук, и его руки сами потянулись к Сынмину, вцепившись в его куртку, притягивая ближе. Его кольцо холодно прижалось к коже на шее Сынмина.

Внутри, за стеклом, Феликс, мывший чашки, снова выронил губку в раковину. Он просто покачал головой и вздохнул, как старый, много повидавший мудрец.

---

В это время за другим стеклом — оконным, выходящим на улицу, — разворачивалась другая драма. Чанбин, не выдержав давящей атмосферы всеобщего понимания, снова рванул с места. Он выбежал на пустынную ночную улицу, глотая холодный воздух большими глотками, пытаясь потушить пожар внутри.

Его настигли шаги. Тяжелые, уверенные. Банчан.

— Чанбин, хватит! — его голос прозвучал не как просьба, а как приказ. Приказ, от которого все внутри Чанбина взбунтовалось и… затрепетало.

— Отстань! — бросил он через плечо, ускоряя шаг. — Я сказал, мне нужно space!

Сильная рука схватила его за плечо и с силой развернула. Чанбин попытался вырваться, но Банчан был неумолим. Он прижал его к холодной стене ближайшего здания, своим телом пригвоздив его на месте.

— Твое space кончилось, — прорычал Банчан ему в лицо. Его глаза горели в темноте, как у хищника. — Ты побегал. Покумекал. Хватит. Теперь мой ход.

— Твой ход? — попытался огрызнуться Чанбин, но его голос дрогнул. Он чувствовал heat всего тела Банчана, его силу, его решимость. И его собственное тело предательски отзывалось на это. — Что ты собрался делать?

— То, что должен был сделать давно, — голос Банчана внезапно стал низким, обволакивающим. — Перестать бороться с тобой. И начать бороться за тебя.

И он поцеловал его. Не как в тот раз в туалете — испуганно и неумело. И не как на дворе — с вопрошающей нежностью. Этот поцелуй был огненным, властным, заявляющим права. В нем была вся подавленная годами ярость, все напряжение, вся тайная страсть. Он был грубым, почти болезненным. В нем чувствовался вкус крови — то ли от его губы, то ли от Чанбиной.

Чанбин издал глухой стон, его руки сами обвили шею Банчана, его тело прогнулось навстречу, отвечая той же дикой, животной жаждой. Он кусал его губы в ответ, царапал спину через ткань куртки, его ноги подкашивались. Это была не любовь. Это была война. И капитуляция. Одновременно.

---

А в кафе, в углу за столиком, Хёнджин наблюдал за всеми этими перипетиями с широкой, счастливой улыбкой. Он сжал руку Минхо под столом.
— Смотри, какой бардак, — прошептал он, сияя. — Все с ума посходили. Как в тех самых «Сумерках», помнишь? Только вместо вампиров — наши идиоты.

Минхо хмыкнул, но его пальцы ответили на пожатие. Он смотрел на Хёнджина, на его сияющие глаза, на его взволнованную улыбку, и что-то в нем таяло, как лед под первым весенним солнцем.
— Гораздо идиотнее, — согласился он. — И гораздо… реальнее.

— Хочешь тоже? — неожиданно предложил Хёнджин, его глаза блеснули озорством. — Мини-свидание? Прямо сейчас? В стиле… ну, знаешь. Как у Эдварда и Беллы. Только без блеска и с более вкусной едой.

Минхо посмотрел на него с подозрением.
— Ты сейчас предложишь мне устроить тут ролевые игры?

— Нет! — рассмеялся Хёнджин. — Ну, может, чуть-чуть. Просто… — он наклонился ближе, его губы почти касались уха Минхо, его дыхание было теплым и сладким от чая. — Просто представь, что мы не здесь. Что мы где-то в лесу. Одни. Тихо. И дождь только что закончился. И я смотрю на тебя, как на что-то хрупкое и безумно ценное. А ты пытаешься сделать вид, что тебе все равно, но у тебя дрожат руки.

Минхо замер. Его саркастичная маска дала трещину. Голос Хёнджина, его слова, его близость делали свое дело. Он чувствовал, как по его спине бегут мурашки.

— И что дальше? — тихо спросил он, его собственный голос звучал хрипло.

— А дальше, — Хёнджин еще ближе придвинулся, его губы теперь были в сантиметре от губ Минхо, — я говорю тебе то, что должен был сказать давно. Что ты невыносим. Колюч. Ядовит. И что я, черт возьми, никогда в жизни не видел ничего прекраснее тебя.

И он поцеловал его. Это не был поцелуй страсти, как у Банчана с Чанбином. Не был поцелуй-битва, как у Сынмина с Джисоном. Это был поцелуй… признания. Нежный, медленный, бесконечно трепетный. В нем была вся нежность, на которую был способен Хёнджин, и вся та боль ожидания, что копилась в Минхо годами. Минхо ответил ему с такой же осторожной нежностью, его рука поднялась и коснулась щеки Хёнджина, пальцы запутались в его волосах.

Они разошлись, дыхание сбитое, губы влажные, глаза сияющие. Вокруг них рушились и строились миры, кипели страсти, а они сидели в своем маленьком пузыре.

Хёнджин улыбнулся, его глаза блестели.
— Ну что, — прошептал он, цитируя наизусть тот самый, дурацкий и любимый фильм. — «Как вампир, я обладал бесконечным множеством времени… Но именно с тобой я захотел его потратить».

Минхо рассмеялся, тихим, счастливым смехом, который бывал у него раз в пятилетку.
— Идиот, — сказал он беззлобно. — Это же так пафосно.

— Зато правда, — парировал Хёнджин и снова поцеловал его, коротко и звонко. — Ведь правда?

Минхо не ответил. Он просто смотрел на него, и в его взгляде было столько обожания, что Хёнджину стало тепло и не по себе одновременно. Он просто кивнул. Потому что это и была правда. Самая чистая и самая страшная правда на свете.