Не мой, но самый родной

Солнце пригревало спины, растопленный шоколад сладким грузом лежал в желудках. Тишина на скамейке была не неловкой, а насыщенной, густой, как мед. Минхо чувствовал, как тепло от тела Хёнджина излучается и достигает его, смешиваясь с солнечным теплом. Он все еще чувствовал на подушечке пальца призрачное ощущение шоколада и кожи Хёнджина. Его собственное сердце билось ровно, но громко, отдаваясь в ушах приглушенным, но настойчивым ритмом.

Хёнджин, казалось, тоже был погружен в свои мысли. Он задумчиво ковырял деревянной палочкой остатки вафельного стаканчика, потом вдруг оживился.
— О, подожди! — его лицо озарилось внезапной идеей. — Я кое-что тебе хотел показать. Еще вчера. Но потом всё так завертелось…

Он полез в карман своих потрепанных джинсов и достал смятый, сложенный в несколько раз листок из скетчбука. Бумага была мягкой на сгибах, чуть засаленной по краям — видно, он носил ее с собой какое-то время, не решаясь показать.

— Не смейся, ладно? — предупредил он, внезапно покраснев и сделав вид, что очень заинтересован каким-то голубем на асфальте.

Минхо взял листок. Развернул его. И дыхание сперлось.

На бумаге были цветы. Не идеальные, не ботанически точные, а какие-то… живые. Они были нарисованы шариковой ручкой, с нажимом, с эмоцией. Угадывались пионы, какие-то полевые цветы, все они были переплетены стеблями и листьями в причудливый, но удивительно гармоничный узор. И в самом центре, почти неразличимо, в завитках листвы, было вплетено едва заметное, стилизованное лицо. Его лицо. Угловатое, с напряженным взглядом и характерно поджатыми губами.

Хёнджин рисовал его. Вплел его в свои цветы.

Минхо долго молчал, рассматривая каждую линию, каждый штрих. Он чувствовал, как по его спине бегут мурашки. Это было больше, чем рисунок. Это было признание. Более красноречивое, чем любые слова.

— Ну? — тихо, почти неслышно спросил Хёнджин, все еще глядя на голубя. — Ужасно, да? Я знаю.

Минхо поднял на него глаза. Он не смог сдержать улыбку. Маленькой, редкой, настоящей.
— Да, — сказал он, и его голос был хриплым от нахлынувших чувств. — Ужасно. Ужасно красиво.

Он аккуратно, почти с благоговением, сложил листок обратно и сунул его во внутренний карман своей куртки, прямо у сердца.
— Это мое.

Хёнджин наконец посмотрел на него, и его лицо расплылось в такой ослепительной, счастливой улыбке, что у Минхо перехватило дыхание.

---

Тем временем на другом конце района Чанбин бежал. Он бежал без цели, куда глаза глядят, сметая все на своем пути. Его легкие горели, в висках стучало. Он все еще чувствовал на своих губах давящую мягкость губ Банчана. И еще — его взгляд. Не гневный, не осуждающий, а… заинтересованный. Это было хуже всего.

Он свернул в какой-то заброшенный дворик между панельных домов, прислонился к шершавой стене и, наконец, позволил себе просто дышать, уставившись в треснутый асфальт.

Шаги. Тяжелые, быстрые, знакомые. Чанбин не стал даже поднимать голову.
— Отстань, Банчан. Я тебя предупреждаю.

Банчан остановился в метре от него, его грудь тоже вздымалась от бега.
— Предупредишь. А потом что? Убежишь опять? — его голос звучал хрипло, но без злости. В нем была усталость. И та самая непонятная решимость.

— Я не убегаю! — рявкнул Чанбин, отталкиваясь от стены. — Мне просто… нужно пространство! От тебя! От всего этого бардака!

— Какого бардака? — Банчан сделал шаг вперед. Чанбин отступил, прижавшись спиной к стене. Он был в ловушке. — Бардака в твоей голове? Потому что я один раз тебя поцеловал? Случайно?

— Это был не поцелуй! — закричал Чанбин, и его голос сорвался на фальцет. — Это была авария! Ты мне как брат! Я… я не…

— А кто сказал, что должно быть как-то иначе? — перебил его Банчан. Он снова шагнул вперед. Теперь между ними оставалось сантиметров тридцать. Чанбин чувствовал исходящее от него тепло, запах его одежды, его дыхание. — Кто установил эти правила, Чанбин? Ты? Твое упрямое, тупое упрямство?

— Заткнись! — Чанбин попытался оттолкнуть его, но Банчан поймал его запястье и прижал ладонь к стене над его головой. Движение было резким, властным. От этого прикосновения по всему телу Чанбина пробежал разряд тока.

— Нет, — тихо, но железно сказал Банчан. Его глаза горели. — Я не заткнусь. Ты кричишь, ты дерешься, ты убегаешь. Потому что боишься. Боишься того, что почувствовал. Боишься меня.

Он наклонился ближе. Его лицо было так близко, что Чанбин видел каждую пору на его коже, каждую ресницу.
— Я тоже боюсь, — признался Банчан, и его голос внезапно смягчился. — Это чертовски страшно. Но я не собираюсь от этого бегать.

И прежде чем Чанбин успел что-то сказать, сделать, выругаться, Банчан закрыл оставшееся между ними расстояние.

Этот поцелуй не был случайным. Он был медленным, властным, исследующим. В нем не было вопроса, было утверждение. Банчан отпустил его запястье, но его рука переместилась на затылок Чанбина, не давая ему отстраниться, притягивая его ближе.

Чанбин замер. Его мир сузился до этого касания, до этого вкуса — кофе, мяты и чего-то неуловимого, что было просто Банчаном. Вся его ярость, весь его страх куда-то ушли, оставив после себя только оглушительную пустоту и дикое, пульсирующее тепло где-то глубоко в животе. Он не отвечал на поцелуй, но и не сопротивлялся. Он просто стоял, парализованный, позволяя этому происходить.

На третьем этаже ближайшего дома в окне мелькнула тень. Феликс, который как раз переставлял кактус на подоконнике, замер с горшком в руках, его глаза стали размером с блюдце. Он видел все. Дворик. Двух figures у стены. И тот самый, страстный, ничего не скрывающий поцелуй. Он аж уронил кактус обратно на подоконник, не в силах оторвать взгляд.

---

В это же время Джисон и Сынмин, заключив хрупкое перемирие после носочного инцидента, брели по торговой улице. Им нужно было купить новую пару на замену испорченной, и Сынмин с педантичной серьезностью изучал витрины спортивных магазинов.

— Смотри, — вдруг ткнул пальцем Джисон в сторону небольшой ювелирной лавки. — Какие прикольные.

В витрине, на бархатной подушечке, лежали два кольца. Не помолвочные, не вычурные, а простые, матово-черные, из какого-то легкого сплава. Они были абсолютно одинаковыми, и в этом была их прелесть.

— Глупости, — фыркнул Сынмин, но его взгляд надолго задержался на них.
— А по-моему, ништяк, — уперся Джисон. — Символично. Как у нас. Вечно ругаемся, но в итоге одно целое.

Сынмин посмотрел на него с удивлением. Иногда Джисон выдавал такие неожиданно глубокие мысли, что это сбивало с толку.
— Ты предлагаешь нам купить парные кольца? — уточнил он, поднимая eyebrow.
— А что? Слабо? — Джисон ухмыльнулся. — Или боишься, что люди подумают, будто мы пара?

— Меня мало волнует, что думают люди, — парировал Сынмин. — Меня волнует, что я надену на палец безвкусицу.

Но через пятнадцать минут они выходили из лавки. На безымянном пальце правой руки Джисона красовалось черное кольцо. Он то и дело поглядывал на него с глупой, довольной ухмылкой.

Сынмин шел рядом, делая вид, что это совершенно обыденное событие. Но он тоже смотрел на свое кольцо, поворачивая руку так, чтобы матовый металл ловил свет.
— Просто аксессуар, — сказал он вслух, больше для себя. — Не придавай этому сакрального смысла.

— Ага, конечно, — засмеялся Джисон и неожиданно схватил его за руку, сцепив их пальцы так, чтобы кольца соприкоснулись. — Просто аксессуары. Для крутых парней.

Сынмин попытался вырваться, но не очень старался. И они пошли дальше по улице, два вечных спорщика, связанные теперь не только общим бытом и ссорами из-за носков, но и двумя одинаковыми полосками черного металла, холодно прижимающимися к коже. Это было странно. Глупо. И по-своему — идеально.

А на скамейке в парке Хёнджин осторожно, будбо проверяя лед на прочность, положил свою руку поверх руки Минхо. Тот вздрогнул, но не убрал свою. Он просто развернул ладонь и сцепил их пальцы. Крепко. Так крепко, что кости затрещали. И они сидели так, пока солнце не начало клониться к закату, окрашивая мир в золотые и розовые тона. Молча. Просто держась за руки.