Глава 3: Закон сохранения импульса
Дорога до остановки занимала от силы минут десять, если идти через дворы, срезая путь мимо детской площадки, где качели на ветру издавали звук, похожий на предсмертный хрип старого курильщика. Но сегодня эти десять минут обещали растянуться в вечность. Снег, который днём лениво подтаивал, превращаясь в грязную кашу, к вечеру схватился коркой льда, коварно спрятавшейся под свежим слоем пуха. Идти было скользко, опасно и — что хуже всего — слишком медленно.
Феликс в своей оранжевой куртке плыл впереди, как сигнальный буй в штормовом море. Он то и дело оборачивался, проверяя, не растворился ли я в тенях пятиэтажек, и каждый раз его лицо озарялось этой нелепой, неуместной здесь улыбкой.
— Слушай, Хёнджин, — заговорил он, нарушая мой приказ молчать уже через три минуты. Голос его на морозе стал звонким, как надтреснутый колокольчик. — А почему ты рисуешь только белое? Ну, в смысле, я подсмотрел твой холст... Там же реально ничего нет. Это типа протест? Или ты просто ждёшь, когда муза соизволит спуститься в этот холодильник?
Я промолчал, сильнее втягивая голову в плечи. Мой шарф, пропитанный запахом дешёвого стирального порошка, колол подбородок. Я смотрел под ноги, концентрируясь на хрусте льда под подошвами моих старых «мартинсов».
— Ты знаешь, — не унимался он, перепрыгивая через замерзшую лужу, — я раньше жил там, где тепло. Там, если небо синее, то оно прямо синее, понимаешь? А тут оно... как выстиранная сто раз тряпка. Но в этом тоже что-то есть. Какая-то честная тоска. Твои белые холсты — они про это?
— Они про то, чтобы ты заткнулся, Феликс, — выдохнул я, и облако пара из моего рта на мгновение скрыло его силуэт. — Белый цвет — это отсутствие шума. Это когда никто не лезет в душу с идиотскими вопросами про музу. Попробуй как-нибудь, тебе полезно будет.
Он рассмеялся. Коротко, искренне, и этот звук заставил меня поморщиться. Как можно смеяться, когда вокруг — только бетонные коробки с выбитыми лампочками в подъездах?
Мы свернули за угол дома, и перед нами выросла остановка — кособокий павильон из профнастила, густо обклеенный объявлениями о продаже волос и помощи наркозависимым. Единственный фонарь над ней не просто мигал, он бился в конвульсиях, выхватывая из темноты три фигуры.
Мой внутренний радар мгновенно взвыл сиреной. Три парня. Спортивки, короткие стрижки, сигаретный дым, лениво выплывающий из-под капюшонов. Классика этого района. Местная фауна, вышедшая на ночную охоту за скукой.
— Опачки, — донеслось со стороны остановки. Один из них, покрепче остальных, оттолкнулся от стенки павильона. — Гляньте, пацаны, у нас тут цирк приехал. Оранжевый клоун и его дрессированная обезьянка.
Феликс замер. Его пружинистый шаг мгновенно сменился какой-то деревянной неподвижностью. Я почувствовал, как внутри меня привычно разворачивается холодная пружина страха, смешанного с яростью. Я знал этих ребят. Вернее, я знал таких, как они. Они не искали повода, они сами были поводом.
— Идите мимо, — тихо сказал я, не доставая рук из карманов. В правом кармане я сжал кулак так сильно, что ногти впились в ладонь. — Мы просто на автобус.
— Да ладно тебе, узкоглазый, чё ты такой дерзкий? — парень сделал шаг навстречу, обдавая нас запахом дешёвого пива и агрессии. — Слышь, Рыжий, куртка почём? Или ты её у дорожников подрезал?
Он протянул руку, намереваясь схватить Феликса за плечо, за эту самую сияющую ткань. Я увидел, как Феликс вздрогнул, как расширились его глаза, отражая мигающий свет фонаря. В них не было страха, там было... удивление. Словно он до последнего не верил, что мир может быть таким уродливым.
Это произошло мгновенно. Прежде чем чужая грязная пятерня опустилась на оранжевое плечо, я шагнул вперёд. Нарушил своё главное правило. Я сам инициировал контакт. Моя ладонь, ледяная и костлявая, легла на предплечье Феликса, резко дёрнув его назад, себе за спину.
Ощущение чужого тепла через куртку прошило меня током. Я почти физически почувствовал, как его пульс бьёт в мои пальцы. Моя кожа горела, мозг вопил о нарушении периметра, но я не отпустил.
— Не трогай его, — мой голос прозвучал неожиданно низко, почти как рык. — Вали к своим, пока я патруль не вызвал. Они за углом в «Пятёрочке» стоят, знаешь же.
Это было враньё. Никакого патруля там не было, но уверенность в моём голосе заставила парня помедлить. Он оглядел меня — худого, бледного, с иссиня-чёрными волосами, закрывающими пол-лица, и что-то в моём взгляде, должно быть, заставило его передумать лезть в драку из-за шмотки.
— Псих какой-то, — сплюнул он под ноги. — Пошли, пацаны. Ну их нахер, косоглазых. Ещё заразу какую подцепим.
Они нехотя отошли в сторону, продолжая что-то бормотать и скалиться. Мы стояли на краю тротуара, и я всё ещё держал Феликса за руку. Мои пальцы судорожно сжимали его рукав, и я чувствовал, как он дрожит. Мелко, едва ощутимо.
Я резко отдёрнул руку, словно обжёгся.
— Ты как? — я не смотрел на него. Я смотрел на дорогу, надеясь увидеть огни автобуса.
— Ты... ты меня защитил, — прошептал Феликс. В его голосе не было привычного звона. Только тихая, растерянная нежность. — Хёнджин, ты же сам сказал, что в этом районе любовь заканчивается синяками...
— Заткнись, Ли Феликс, — оборвал я его, чувствуя, как лицо заливает краска. — Просто не хотел, чтобы ты своим оранжевым видом спровоцировал международный скандал. Автобус едет. Садись и исчезни.
Автобус, старый и ржавый, со скрипом подкатил к остановке. Двери открылись с таким звуком, будто у машины вырывали внутренности. Феликс шагнул на подножку, но на секунду задержался. Он обернулся, и под светом салонных ламп его веснушки показались мне созвездиями на карте, которую я никогда не смогу прочесть.
— Спасибо, — сказал он одними губами.
Двери захлопнулись. Автобус уехал, обдав меня облаком вонючего выхлопного газа. Я остался стоять на пустой остановке, глядя на свои руки. Пальцы всё ещё помнили тепло его предплечья. Моя идеальная, стерильная пустота была разрушена. В ней появилось оранжевое пятно, и я, кажется, впервые в жизни не знал, как его закрасить.
Я пошёл домой, спотыкаясь на льду. Пятиэтажки смотрели на меня своими тёмными окнами-глазницами, и мне казалось, что они смеются. Забавная у меня получается жизнь. Я так долго строил стены, чтобы одна оранжевая куртка превратила их в песок одним случайным касанием.