Пролог. Дерево и река. Часть - 2
Кровь на рисовой бумаге и тишина под водой.
Чонгук было шестнадцать. Он не был братом Ари по крови — его подобрали у ворот поместья младенцем, и госпожа Пак, тогда ещё добрая, пожалела сироту. Он рос тенью сестры, её молчаливым спутником, её глазами и ушами в мире, где она была пленницей. Он видел, как гаснет её улыбка с каждым годом. И он видел свет, который вернулся в её глаза этой весной — свет, который шёл от реки и человека по имени Минхо.
Он не спрашивал. Он просто знал. И хранил тайну, как самое дорогое. Он отвлекал служанок, когда Ари убегала к иве. Он приносил Минхо завернутые в лист тёплые лепёшки, которые Ари пекла сама, тайком от кухарок. Он был их единственной нитью к нормальности, их живым, дышащим щитом.
В ночь, когда отца вынесли вёдра с кровавой водой, Чонгук стоял, прижавшись лбом к холодной стене коридора. Его собственное тело сжималось от каждой воображаемой боли, ложившейся на спину сестры. Когда отец вышел, Чонгук встретил его взгляд. В глазах юноши не было страха. Была тихая, кипящая ненависть.
— Прикоснись к ней снова, — прошептал Чонгук так тихо, что это был почти лишь выдох, — и я сожгу это поместье дотла, даже если сам сгорю в его пламени.
Отец лишь презрительно хмыкнул, но в его взгляде мелькнуло что-то похожее на уважение. К дерзости. К безумию. Он махнул рукой, и слуги скрутили Чонгука. Его не стали бить. Его заперли в каморке для дров на семь дней. Ровно столько, сколько оставалось до свадьбы.
Брак был не церемонией. Это была казнь. Ари одели в алый ханбок — цвет удачи, который резал ей глаза, как открытая рана. Лицо забелили свинцовыми белилами, губы окрасили в яркий красный. Она была похожа на дорогую куклу, которую готовят к жертвоприношению. Невесту посадили в закрытый паланкин. Не было музыки, не было праздничного шествия. Только быстрые шаги носильщиков и тяжёлое дыхание отца рядом на коне.
Усадьба Чан Бомджина была огромной, холодной и пахла старостью, ладаном и деньгами. Сам жених встретил их в главном зале. Ему было за пятьдесят, его тело было тучным и обвисшим, лицо — морщинистым, как печёное яблоко, а изо рта пахло рисовой водкой и больными дёснами. Его маленькие, заплывшие жиром глаза скользнули по Ари с видом знатока, оценивающего новую лошадь.
—Пригодна, — буркнул он отцу. — Бёдра широкие, родит.
Церемония была короткой и бездушной. Ари механически кланялась, протягивала чашу, слушала наставления. Её разум был где-то далеко. На берегу реки. Под кроной ивы. Его руки, такие тёплые и шершавые, казались единственной реальностью в этом кошмаре.
Потом был пир, на котором она не ела. Потом её отвели в покои. Комната была богатой, но удушающей. Всюду — шкафы из тёмного дерева, тяжёлые занавеси, запах пыли и чужих духов.
Он вошёл поздно, когда луна уже была высоко. От него пахло вином, чесноком и потом. Он даже не взглянул на её лицо. Его толстые, влажные пальцы рванули пояс её ханбока. Шёлк с треском разорвался.
—Лежи, — просто сказал он.
Это было не соитие. Это было взятие территории. Грубое, быстрое, болезненное. Она впилась пальцами в шелковое покрывало, стиснула зубы и уставилась в резного дракона на потолке. Её тело было куском холодного мяса. Её душа витала где-то под потолком, наблюдая за этим с отстранённым ужасом. Он хрипел, пыхтел, потом затих, тяжело рухнув рядом. Через мгновение захрапел.
Ари лежала, глядя в темноту. Между её бёдрами было липко и больно. Но физическая боль была ничтожна по сравнению с тем, что происходило у неё внутри. Казалось, кто-то выжег в её груди всё живое лопатой раскалённого угля. Осталась лишь чёрная, дымящаяся пустота. Она не плакала. Слёзы кончились ещё в ту ночь, когда отец бил её бамбуковой палкой. Теперь внутри была только тишина. Тишина могилы.
---
Минхо узнал о свадьбе от рыбаков, которые слышали звон колокольчиков от паланкина. Он стоял на берегу, сжимая в руке деревянного журавля, и смотрел, как пыль на дороге медленно оседает. В его груди не было ни ярости, ни отчаяния. Был холод. Такой же холодный и бездонный, как вода в глубоком омуте под их ивой.
Он видел, как в ту же ночь из поместья Паков выволокли окровавленное тело Чонгука. Юноша, прождав, пока отец и слуги уснут, попытался поджечь амбар. Его схватили, избили прикладами так, что кости хрустели, как сухие ветки, и выбросили за ворота, как мусор. Минхо отнёс его к знахарке, но было поздно. Чонгук умер на рассвете, не приходя в сознание. Перед смертью он прошептал только одно: «Сестра… прости…»
Это было последней каплей.
Минхо вернулся к реке. К их дереву. Была глубокая ночь. Вода казалась чёрным зеркалом, отражавшим разорванные клочья облаков и одинокую луну. Он достал из-за пазухи два предмета. Вышитый платок с утками-мандаринками. И деревянного журавля.
Он долго смотрел на них. Потом аккуратно положил платок на корни дерева. Журавля прижал к губам, чувствуя шероховатость дерева, в которое вложил всю свою невысказанную любовь.
Он не думал о вечности. Не думал о карме или грехе. Он думал только о том, что мир, в котором нет Ари, не имеет для него ни цвета, ни запаха, ни смысла. Мир, который позволяет сломать такого светлого юношу, как Чонгук, и отдать цветущую девушку в руки разлагающегося старика, был миром, из которого хотелось сбежать. Быстро и навсегда.
Он снял свою простую куртку, сложил её аккуратно рядом с платком. Потом вошёл в воду. Ледяной холод обожгёл кожу, но он не остановился. Вода доходила до пояса, до груди, до горла.
Он посмотдел в последний раз на тёмный силуэт дерева против неба.
—В следующей жизни, — прошептал он, и слова растворились в ночном ветре. — В следующей жизни мы будем вместе. Обещаю.
Он сделал последний шаг вперёд, туда, где дно резко обрывалось в чёрную пучину. Вода сомкнулась над его головой, приняла его в ледяные объятия.
Тишина под водой была абсолютной. Давящей. Он не боролся. Он просто отпустил. Образ её лица, смеющегося у реки, был последним, что пронеслось в его угасающем сознании. Потом — тьма.
Утром рыбаки нашли его тело, прибитое к камышам ниже по течению. В его окоченевшей руке так и был зажат маленький, намокший деревянный журавль. А на берегу, у старой ивы, лежал вышитый платок. Его утки-мандаринки, символ вечной любви, безмолвно смотрели на уносившую его душу реку. Любви, которой не нашлось места в этом мире. Любви, которой было суждено ждать следующей жизни, чтобы попытаться снова.