Эхо имён

«Он боялся заснуть, потому что думал, что я умру во сне. А я боялся проснуться, потому что каждый раз, открывая глаза, вспоминал, что Хёнджина больше нет.»

---

Первые три дня в квартире Минхо были похожи на жизнь в одной палате с психически больным.

Они ходили на цыпочках, говорили шёпотом, старались не смотреть друг на друга. Минхо освободил для Феликса свою комнату, а сам спал на диване в зале. Но диван был старым, пружины впивались в спину, и на четвёртую ночь Минхо просто рухнул на пол в своей же комнате, положив под голову свернутую куртку.

— Ты чего на полу? — спросил Феликс, когда проснулся от шороха.

— Диван убивает, — ответил Минхо. — А здесь хотя бы пол твёрдый. Я привык.

— Ложись на кровать. Я подвинусь.

— Не надо.

— Минхо.

— Что?

— Ложись, блядь. Не тупи.

Минхо помолчал, потом поднялся и лёг на край кровати, спиной к Феликсу. Кровать была узкой — полуторка, и между ними оставалось сантиметров двадцать. Феликс чувствовал тепло чужого тела, слышал дыхание.

— Если я буду храпеть — толкни, — сказал Минхо.

— Ты не храпишь.

— Откуда знаешь?

— Ты вчера спал на диване, я слышал.

Минхо не ответил. Через минуту он заснул — глубоко, тяжело, как человек, который не спал несколько суток. Феликс лежал с открытыми глазами и смотрел в потолок.

«Странно, — подумал он. — Тот, кто бил меня полгода, теперь спит рядом и боится, что я умру».

Он не знал, что Минхо почти не спал по ночам.

---

Минхо врал, что спит. Он ложился, закрывал глаза, но не выключался. Он слушал. Дыхание Феликса. Ровное, тихое, иногда прерывающееся — когда Феликсу снились кошмары. Минхо считал вдохи и выдохи, как когда-то их учил Хёнджин. Один, два, три, четыре. Вдох. Выдох.

«Дышит, — думал Минхо. — Ещё дышит».

Он боялся, что однажды утром откроет глаза, а Феликс будет лежать рядом с открытыми мёртвыми глазами. Или с перерезанными венами. Или просто — холодный, синий, ушедший. Как Хёнджин. Как все, кого Минхо не смог удержать.

В первую неделю он просыпался каждый час, трогал Феликса за плечо, проверял, тёплый ли.

— Ты чего? — бормотал Феликс спросонья.

— Ничего. Приснилось.

— Отвали.

— Отваливаю.

Минхо отворачивался и снова слушал. Дышит. Ещё дышит.

На восьмой день Феликс поймал его на этом.

— Ты не спал всю ночь? — спросил он утром, глядя на красные глаза Минхо.

— Спал.

— Врёшь. Ты каждые полчаса меня трогал.

— Боялся, что ты умрёшь, — сказал Минхо просто, без стеснения.

Феликс замер. Отвернулся к стене.

— Не умру, — сказал он глухо. — Обещал Хёнджину.

— Обещать — не значит сделать.

— А я сделаю. Потому что если я не сделаю — его смерть будет ничем. Просто несчастным случаем. А я хочу, чтобы она была чем-то.

— Чем?

— Не знаю. Жертвой, наверное. Чтобы не зря.

Минхо сел на кровати, потёр лицо ладонями.

— Ты странный, — сказал он.

— Это ты странный. Ты избивал меня, а теперь боишься, что я умру.

— Люди меняются. Я уже говорил.

— Слишком быстро.

— Может быть.

Они замолчали. За окном начинался серый рассвет. Где-то завыла собака, загудела мусоровозка. Обычное утро в обычном сеульском районе.

— Минхо, — позвал Феликс.

— Мм?

— Спать ложись. Я покараулю.

— Ты не умеешь караулить.

— Научусь.

Минхо лёг, закрыл глаза и впервые за неделю уснул по-настоящему. Феликс сидел на краю кровати, смотрел в окно и слушал, как ровно дышит чужой человек, который когда-то разбивал ему губы, а теперь боялся его потерять.

«Мир сошёл с ума, — подумал Феликс. — Или я сошёл с ума. Или мы все».

Он не знал ответа. Но знал, что сегодня утром Минхо спит. И этого было достаточно.

---

На десятый день Феликс решил приготовить завтрак.

Не потому, что хотел. Просто Минхо последнее время выглядел как ходячий труп — синие круги под глазами, запавшие щёки, дрожащие руки. Он таскал продукты из магазина, готовил, мыл посуду и почти не жаловался. Но Феликс видел, что Минхо устал. Устал так, как устают, когда тащишь на себе двоих.

— Сегодня я готовлю, — сказал Феликс утром, когда Минхо уже доставал сковороду.

— Ты умеешь готовить?

— Нет. Но научусь.

Минхо смотрел на него с недоверием, но сковороду отдал.

— Не спали кухню, — сказал он и ушёл в душ.

Феликс остался один на кухне. Яйца, масло, хлеб, соль. Всё просто. Он включил плиту, бросил масло на сковороду. Масло зашипело, разбрызгалось — одно пятно попало на руку, Феликс отдёрнулся, выругался. Разбил яйца — скорлупа попала в сковороду, он выловил её пальцами, обжёгся снова. Перевернул яичницу слишком поздно — низ подгорел, прилип к металлу.

Когда Минхо вышел из душа, на кухне пахло горелым. Феликс стоял у плиты, сжимая лопатку, и смотрел на чёрную массу, которая когда-то была яичницей.

— Готово, — сказал он мрачно.

Минхо подошёл, заглянул в сковороду. Его лицо не дрогнуло.

— Класс, — сказал он. — Я люблю с хрустом.

— Ты врёшь.

— Не вру. Давай тарелку.

Они сели за стол. Минхо отрезал кусок подгоревшей яичницы, отправил в рот. Жевал долго, старательно, будто ел что-то изысканное.

— Вкусно, — сказал он.

Феликс смотрел на него. На то, как Минхо давится чёрной, горькой массой, но не выплёвывает. На его красные глаза. На тени под ними.

— Ты врёшь, — повторил Феликс.

— А ты ешь, — ответил Минхо, пододвигая к нему тарелку.

Феликс попробовал. Яичница была горькой, жёсткой, недосоленной. Но он жевал. И чем дольше жевал, тем сильнее щипало в глазах. А потом слёзы потекли — не громкие, не истеричные, просто вода, которая не помещалась внутри.

— Я не умею ничего, — сказал он. — Даже яичницу нормальную пожарить. Хёнджин говорил, что у меня руки из жопы растут. А я смеялся. А теперь…

Он не договорил.

Минхо встал, подошёл к нему, положил руку на плечо.

— Феликс, — сказал он. — Мне плевать на яичницу. Я её съем и не подавлюсь. Потому что ты пытался. Ты встал утром, ты взял сковороду, ты разбил яйца. Это уже много.

— Я хотел как лучше.

— Получилось как всегда, — усмехнулся Минхо. — Но мы будем пробовать снова. Каждый день. Пока не получится нормально. А если не получится — будем есть подгоревшую. Вместе.

Феликс вытер лицо рукавом. Взял вилку и доел свою порцию. Горечь во рту смешивалась с солью слёз. Но он жевал.

— Спасибо, — сказал он.

— Не за что.

---

Бан Чан приехал на четырнадцатый день.

Феликс не ждал его. Они не созванивались — у Феликса не было сил на разговоры. Но брат просто появился в дверях, с двумя пакетами продуктов в одной руке и конвертом с деньгами в другой.

— Здравствуй, — сказал Бан Чан. Голос у него был хриплым, будто он плакал всю дорогу.

— Привет, — ответил Феликс.

Они стояли в коридоре, разделённые метром воздуха и пропастью молчания. Минхо выглянул из комнаты, кивнул Бан Чану и исчез — оставил их одних.

Бан Чан поставил пакеты на пол. Шагнул вперёд. Обнял.

Крепко. Так крепко, как обнимают утопающего, когда боятся, что волна унесёт. Его руки сжали плечи Феликса, прижали к груди, и Феликс не мог вдохнуть. Рёбра затрещали, в лёгких не осталось воздуха.

— Брат, — прошептал Бан Чан. — Ты мой брат. Я не дам тебе пропасть.

Феликс не мог ответить — нечем было дышать. Он просто висел в чужих руках, как тряпичная кукла, и чувствовал, как грудь Бан Чана вибрирует от беззвучных рыданий.

— Прости, — бормотал Бан Чан. — Прости, что не уберёг. Прости, что орал на тебя. Прости, что не был рядом. Прости, прости, прости.

Феликс наконец смог выдохнуть. Высвободил одну руку и обнял брата в ответ. Слабо, неуклюже, как человек, который забыл, как это делается.

— Ты не виноват, — сказал он. — Никто не виноват. Кроме меня.

— Не смей, — Бан Чан отстранился, заглянул в глаза. В его взгляде была такая боль, что Феликс испугался. — Не смей брать вину на себя. Ты не виноват, что он переходил дорогу. Ты не виноват, что машина…

— Я виноват, что он вообще был рядом со мной, — перебил Феликс. — Если бы не я, он жил бы. Рисовал свои картины. Дышал. А теперь…

— А теперь ты будешь дышать за него, — твёрдо сказал Бан Чан. — Ты будешь жить. За него. За меня. За мать. За всех, кто тебя любит. Потому что если ты умрёшь — его жертва будет бессмысленной.

— Минхо уже говорил это.

— Значит, он умный парень, — Бан Чан кивнул в сторону комнаты, где скрылся Минхо. — Странно, что тот, кто тебя избивал, говорит правильные вещи.

— Он изменился.

— Вижу.

Бан Чан разобрал пакеты. Мясо, рис, овощи, фрукты — нормальная еда, а не те полуфабрикаты, которыми питался Минхо. Он засунул всё в холодильник, выкинул просроченный кимчи, протёр полки.

— Приеду через неделю, — сказал он. — Если нужно будет звони. В любое время.

— Хорошо.

— Феликс.

— Что?

— Ты справишься. Я знаю. Ты самый упрямый мудак из всех, кого я знаю. Если кто и сможет выжить — это ты.

Феликс хотел сказать что-то колкое, но вместо этого кивнул. Бан Чан обнял его ещё раз — не так сильно, как в первый раз, а осторожно, как хрупкую вещь.

— Люблю тебя, брат, — сказал он.

— Я тебя тоже, — ответил Феликс.

Бан Чан ушёл. Феликс стоял у двери, прижимая ладонь к груди, где всё ещё болело от объятий. Но боль была не чужой. Она была своей.

— Твой брат — хороший, — сказал Минхо, выходя из комнаты.

— Знаю.

— Он прав. Ты справишься.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что я рядом. А я, знаешь ли, тот ещё упрямый мудак.

Феликс усмехнулся — в первый раз за много дней. Усмешка вышла кривой, но настоящей.

— Пошли есть, — сказал Минхо. — Твоя подгоревшая яичница кончилась. Я нормальный суп сварганил.

— Ты не умеешь варить суп.

— Научился. Пока ты с братом обнимался.

Они сели за стол. Суп был пересолен, овощи разварились в кашу, но Феликс ел и не жаловался. Потому что это был первый нормальный приём пищи за последние две недели.

Первый, когда он не смотрел в одну точку, не давился слезами, не считал секунды до того момента, когда можно будет лечь и не вставать.

Он просто ел. И дышал. Вдох на четыре. Задержка на четыре. Выдох на четыре. Пауза на четыре.

Хёнджин учил его дышать. Теперь Феликс дышал за двоих.

За окном снова шёл дождь. Серый, бесконечный, как сама жизнь. Но внутри у Феликса впервые за долгое время было не пусто.

Там было тепло.

Может быть, это была любовь. Может быть, надежда. Может быть, просто усталость, которая наконец-то разрешила себе быть не только болью.

Но он дышал. И это было главное.