Лучи уходящего солнца, и тени, которые отбрасывает свет
Глава двенадцатая: Лучи уходящего солнца, и тени, которые отбрасывает свет
Веки Джису дрожали, - и пусть тело чужими чаяниями освободилось от гнёта двух ипостасей одного человека, всё ещё остаточный адреналин путешествия заставлял чувствовать отголоски прожитого. Для кого-то повторно, для другой - впервые. Джису, выпитая до самого дна, безмятежно спала, восстанавливая баланс сил после столь ошеломительной растраты энергии, - а сама Лия, находясь на безвремье только и думала, что обо всём произошедшем.
***
Лиа увидела его первой. Он стоит по ту сторону от неё, возле дома. По ту сторону границы, отделяющей Дом от Эспера, второй самый важный ей при жизни человек - брат. Они косятся на неё настороженно, не знают чего ждать. На их лицах нескрываемо читается нерешительность, страх и боль. И этому, увы, есть объяснение - она в воспоминаниях многих из этого дома сыграла не самую положительную роль. Не то чтобы ей приходилось надеяться и ждать тёплого приёма. Для всех прочих - её персона ассоциируется только с войной, разрушениями и смертью. Но среди всех остальных, коих её пробуждение затронуло, её волновали лишь эти двое - и в их глазах уже были ответы на ещё не уронённые с губ вопросы.
- Вы ждали?
- Всегда.
У Джису бы перехватило дыхание от этого взгляда, которым на неё смотрит Минхо. От того, как в нём самым причудливым образом смешиваются неверие, надежда и тоска. По ней. По ним. За них. Лиа стойко его выдерживает. Между ними безмолвный диалог. И нет надобности говорить ничего вслух, - всё яснее всего скажут чувства. О прошлом, что познакомило их, о неудавшемся настоящем, что дало им понятие, кто они есть и что уже смогли преодолеть, и неизвестном сейчас будущем, где пока ещё неведомо будет ли у истории этой любви счастливый конец.
Ни шага вперёд. Между ними пропасть в восемь лет. Она была мертва. Он учился жить без неё. Для неё не прошло ничего - мгновения затерялись, стёрлись в небытие. Смерть оказалась немного прохладной, укрывающей темнотой простынью, не пропускающей ни света, ни звука. Для него годы сменяли года в неумолимом течении жизни. Они разные. Были, есть и будут. Но разное не значит плохое. Она готова бороться, если он тоже - но кто нужен ему? Лиа или Джису.
И кажется, что с самого начала она знала ответ на вопрос который даже не решилась задать, озвучить, придать силу и голос, уронив меж ними как тела сотни и тысяч погибших на войне. Это смешно и грустно одновременно - она не боялась крови, смело бросалась в самую гущу битв и событий, сражалась безжалостно мечом спина о спину с товарищам, многие из которых не дошли до конца, до свержения дворца, и на самом деле боялась лишь одного - любви. Той, кто была создана войной чужда была ласка.
Ей всегда хотелось неизбежного, того чего ей не было дано судьбой. И это было её прошлым. Там, где оно осталось похороненное вместе с её телом и их мечтами о семье и счастье, должны были остаться и эти чувства. Она больше не имела на них права. Не теперь когда на шёлке этой бледной кожи не было брызг крови и слёз, когда глаза не видели взаправду всех тех ужасов и кошмаров, когда сердце не переживало этих смертей близких и дорогих сердцу людей. Это была не её жизнь.
Лиа могла бы занять это тело. Никто бы не смог ей помешать в этом - в конце концов, это не её проблема, что реинкарнация сыграла такую злую шутку с Джису, настоящей владелицей этого тела и души. Здесь не было её вины, в кои-то веки совесть была чиста от угрызений. Можно было построить наконец такую жизнь, какую хотела и с кем бы хотела. Просто быть любимой и любить в ответ. Она могла бы.
Но не стала. У них с Минхо не было долгой и счастливой истории. Кому как не ей, вместе с той вновь пройдя тропами былого, это знать? Это изначально была не её сказка. И собираться отнимать чужую ей не хотелось. Джису тоже была достойна счастья не меньше, и эта девушка также была не виновата в том, что прошлое вернулось в настоящее. Никто бы такого не захотел, и никто над этим был не властен. Просто очередная усмешка судьбы над ними обоими.
Да, больно признавать это. Отдавать шанс на радость, когда сама её едва почувствовала, забыла вкус, но так будет правильно. Не только для неё или для Джису, для всех них - тех, кто стоит по тот берег времени. Они живут дальше, дышут и двигаются вперёд, оставив прошлое в прошлом, вспоминая о нём, но не оставаясь там. И это правильно. Так должно быть, мы помним кто мы есть, через что прошли и как оно повлияло на нас, как изменило и что дало нам, и это делает нас теми, кто мы есть - как и способность жить настоящим и верить в прекрасное будущее. Лиа верит, что однажды будет счастлива, что придёт её очередь, просто это не сейчас. Не сегодня и не завтра, не в эту минуту и секунду. Когда-то в следующий раз. Что же, умение ждать и не идти на поводу у своих желаний, даже когда сильно хочется, были её лучшими качествами на войне, и что ей мешает воспользоваться ими теперь здесь. Нужно уметь ждать, чтобы забрать лучшее. Она была любима, и знает каково это потерять эту любовь - и быть тем, кто так поступит с чужой ей не позволит гордость. Сейчас Минхо переживает за Джису, это её время жить, быть с ним рядом и оберегать от кошмаров связанных с ней, с той кого не уберёг и за кого корил себя все эти годы. Вернуться сегодня это соль на его только ставшие заживать раны, это слёзы по ним прошлым, которых здесь уже нет. Не должно быть. Это убьёт её, такую немного наивную в связи с нынешним временем, без войны и мирным небом над головой, студентку-выпускницу факультета журналистики Чхве Джису, которая только начинала дышать полной грудью и учиться жить радуясь мелочам, а не лишь оценкам в дипломе и цифрам на банковской карточке. Которая её стопами прошла тоже, что и она, - прочувствовала на себе, не имея шанса на отказ. Это было жестоко, вероломного. Это ломало и выворачивало, каждую из них, - когда одно тело вмещало две души, каждая из которых имела свои слабости, и свою волю и стремление. Они были разными во многом, но до ироничного идентичны оказались в одном, - для них обоих любовь была неизведанна.
Как бы это не было - Лиа её полюбила. Это тоже часть её, которую в себе прошлой та задушила в самом детстве на улицах, потому что наивность и доброта бы не спасли её, не прокормили в жестоких условиях выживания. Эта девушка умеет улыбаться и смеяться, не боится нежности и заботы, её не мучают кошмары о прошедшем болезненном периоде, навсегда оставившим на ней отпечаток и шрамы. И она правда искренне желает ей счастья. С Минхо. С Чаном и его новой семьёй. В этом действительно красивом и уютном доме для неё найдётся место. Джису должна жить. Пришёл черёд возвращать всё на круги своя - чтобы из чужих глаз пропала эта настороженность и тоска, эта непролитая грусть и боль. Им не идёт это выражение скорби на их лицах. Лиа не любит скорбь и сожаления, их горький привкус был с ней всю её жизнь, и его ничем не удалось разбавить, потому ей хочется чтобы хотя бы одна из них двоих распробывала восхищение и трепет, и вкусила его как те прекрасные персики из сада их воспоминаний. И если это будет не она, так будет даже лучше.
Отворачиваясь прочь, она всё же не может себе отказать в последней слабости, - поднять глаза на Чана, едва заметно сделав шаг к нему. Чуть колыхнувшись, словно так и не решившись на этот смелый и так по-отчаянному безрассудный поступок, она лишь молчит. И улыбается.
И когда, наконец, позволяет себе заговорить, голос её дрожит и ломается, обрывается, заглушается так не вовремя покатившиммся по бледным щекам слезами.
- Я скучала, Чан-и. Я очень по тебе скучаю и сейчас. Прости меня за всё. Прости и спасибо. За то, что был рядом. За то, что помогал и поддерживал, даже когда мои действия казались тебе абсурдными. За то, что так искренне меня оберегал, и заботился обо мне. Ты был самым лучшим старшим братом, и навсегда им для меня и останешься.
И за то, что так искренне меня любил, даже после и прежде всего.
Она кланяется ему, выражая высшую степень уважения, и слыша прерывистый вздох, больше не смеет на него смотреть, зная, как и насколько ему сейчас больно. Ей тоже. Невыносимо больно, в груди словно адским клеймо выжигает, - так больно не было даже когда её убили. Это их первое прощание за две жизни, и что же, прощаться всегда грустно, не так ли?
Но прежде чем пропасть, Лиа решается и на это, вольность не отболевшему сердцу - делает такой же поклон Минхо. Прощаться нужно вовремя, и теперь, сейчас, это было ею усвоено.
Закрывая глаза, она мысленно обращается к последнему человеку из всех, кого в здравии уже не застанет.
«- Джису, пообещай мне, что будешь счастлива. За меня, за себя, за нас двоих. Не теряй бесценные мгновения на сожаления и печаль, собирай по крупицам улыбки и тепло. Люби так, как не смогла я. У тебя получится, я уверена. Спасибо, что дала мне шанс увидеть их и узнать тебя. Ты удивительна и достойна всего этого мира. Живи без скорби обо мне и том, что произошло. Всё было не просто так, если вы счастливы, и это главное.» - это было самое время прощаться и им. Они не должны были встретиться когда-либо, но раз уж судьба связала их нити в единый клубок так тому и быть, - но Боги должны были быть осведомлены, что Лиа никогда не подчинялась чужим прихотям. И кой вынужденна уйти, то и это будет на её правилах, - так, как сама захочет. У неё слишком много отняли при жизни, но в свою смерть влезть никому не позволит.
Это был тот самый момент сопереживания, в который нужно было отпустить её на волю. В этом теле, что прошло вновь дорогами прошлого, остался лишь один непрожитый ими на двоих момент. Момент смерти самой Лии. Она не могла позволить Джису это познать. В конце концов, могла ли она позволить хотя бы умереть себе в полном одиночестве? Люди ведь всегда покидают мир одни, - и кто знает, может если бы не вмешательство одной из двух ведьм, как скоро их души бы разъединились?
Симфония должна была быть разыгранна по нотам, уходя в возвышенный минор, вот только в действительности жаль Всевышных, ведь у неё напрочь отсутствует музыкальный слух, - и с чуть слышным ей одной чистым звуком колоколька, одно отделяется от другого.
Лиа, наконец-то, покидает этот мир.
***
- Я Лиа, приятно познакомиться. - чуть скрывая лёгкую улыбку, проговаривает тихо девушка, склоняясь в мнимом приветственном поклоне перед выдуманным собеседоваником, имитируя то, как бы сделала это в жизни, если бы оказалась в похожей ситуации.
В голове её тут же осаждает чуть холодноватый, но всё равно выдающий веселье хозяйки тембр:
- Я никогда так не представлялась. И тем более не кланялясь почти никому. Я - воин, зачастую кланялясь как раз мне, выражая благодарность и уважение.
- Это, конечно, хорошо. Но я так и не понимаю, что плохого в том, чтобы выразить уважение я ответ? Это называется манерами хорошего тона, и они иногда могут спасти жизнь, - возмущается праведно Джису, едва сдерживая себя от того, чтобы не всплеснуть в негодование руками.
Если бы прямо сейчас она не находилась в лесу, на вынужденном, - читать как буквально затребованном у воительницы привале, поскольку её тело, в отличии от прочих приучено к марш-броскам по лесам и горам, и выживании тренировано не было, и уставало оно из-за этого гораздо быстрее - то слыть бы ей сумасшедшей дальше, чем видит и отобьёт ногами. И не отделаться потом от лечения в местных больницах, если здесь таковые, естественно, в наличии были. Впрочем, об этом ей подумать не дали, с не малой долей беззлобной усмешки, её поспешила упрекнуть вынужденная сожительница.
- Ты вообще такая слабая. Я понимаю, мирное время, и такой угрозы пока нет, но, - не дав закончить сию поучительную речь, Джису её тут же и прервала, подхватывая из своих скромных пожиток склягу с водой, и собираясь уже отпить. День ныне был очень жарким, пекло стояло невероятное.
- Не пока, а её вообще нет. И не будет. Мы современные люди, в большинстве своём в войны не лезем. Достаточно урегулирования сторон мирными переговорами. На которые, вообще-то, нас с тобой и звала Её Величество Первая Роза, - и делая наконец глоток всё ещё чудом прохладной воды, и улыбаясь разлившемуся в теле чувству удовольствия, продолжает, нигде особо взглядом не останавливаясь. Привычка сканировать территорию и изредка прислушиваться к происходящему в ней, кажется, появилась благодаря такому "сожительству". - Госпожа... Йеджи, что ли? Сколько бы не видела её, отчего-то всё никак имя не запомню.
- Она, она. - хмыкают тут же в ответ. - Это скорее моя проблема, ведь ты сейчас проживаешь мою жизнь, а я признаться честно, всегда была плоха на имена. Лица - да, один раз увижу, могу надолго запомнить, но имена нет, ни в какую. Но меж тем, Йеджи действительно связала нас, что удивительно, не так ли? Кто бы знал, что чаяниями этой принцессы, мы смогли предотвратить гораздо больший кошмар, - кто знает, чем для тебя бы закончилась встреча с делегацией чужого государства. Они меня, естественно, не долюбливают у них есть все на то причины. Но Рюджин, - и впервые на памяти Чхве, Лиа действительно вздохнула, горько и отчаянно, будто бы сожалея. - Рюджин увидеть я совсем не ожидала.
Джису чуть потупила в сочную ярко-зелёную траву взор, усаживаясь в позе лотоса у одного из нескольких деревьев на этой поляне, у самой границы входа в лес обратно, и склонила голову к коленями, обнимая себя за плечи руками. И пусть слух её всё ещё концентрировался на пении птиц и редких шорохах где-то вдали, можно было в кои-то веки сомкнуть усталые веки. В лесу они находились уже по внутренним ощущениям не меньше часов десяти, пустившись в путь сразу как только получили отказ от зачисления в ряды новобранцев на имперскую службу. Конечно, она не посмела обмануться тем, как легко этот отказ, едва отзвучавший грубыми словами от охранника, не пустившего их дальше тренировочного поля, пролетел мимо ушей Лии. Конечно, она уже знала, что это не было концом. Это только начало, - девушка упорно стремилась туда, и по истечении нескольких лет после всё же попала.
Наверное, единственным о чём та рассказывала без упущений и видимой боли, было то, как она на протяжении изнурительных десятков месяцев тренировались ради зачисления на службу. Потому что действительно этим горела, - желала стать воином. И её никто бы не посмел в этом упрекнуть, - Чхве только смирялась с тем, в какие разные отрывки прошлого бытия её кидало верткими пальцами Судьбы, управляющей её словно марионеткой, нечаянно запутавшейся в собственных нитях опутанных по рукам и ногам.
Здесь и сейчас Лие было пятнадцать, - ей отказали из-за силы.
«- Что может предложить Короне хлипкая соплячка ни разу в жизни не убивавшая никого сильнее кролика? Да и то, как нам знать какие у тебя навыки стрельбы? Может бедное животное было исполосовано вдоль и поперёк, и что тогда скажешь? Будешь стрелять в врага до тех пор, пока ему лично не надоест изображать из себя решёто, и он тебя одним ударом убьёт?»
Через три жалких года эта самая соплячка станет той, за чьей спиной будет не одна тысяча солдат, её друзей или товарищей, каждый из которых умрёт за неё, и за каждого из которых была готова почить сама, а её имя будут знать без преувеличения все. Через каких-то три года, - в это было трудно поверить.
За их спинами воспоминания о том, как маленькой девчушкой, хрупкой и низкой, до страшного выглядящей худой для своего возраста Лиа была взята в семью Бан; Как в одиннадцать притащила на небольшую кухоньку дома собственноручно подбитую сначала стрелой, а потом камнем тушку фазана. Чан долго ругался и тушевался от вида немного испачканной в крови походной туники младшей, пусть сколько та ему упрямо не твердила, что кровь-то вовсе и не её, получала в ответ лишь хмурое выражение лица тринадцатилетнего мальчишки.
«- Ты думаешь мне от этого что, легче станет? Пусть и не твоя, но это кровь! Ты одна ходила в лес! Ну я же просил без меня не делать так.»
Он долго тогда был неимоверно хмур на вид, - пусть и помог ей с самодельными стрелами, мастерство ремесла изделий которое переняла девочка от своего отца, - никак не мог смириться с тем, что его теперь младшая сестра могла так хладнокровно и ничего, никого не страшась, одна отправляться с первыми лучами солнца в лес, чьи первые деревья начинались где-то на окраинах их маленького городка. Совсем ещё девчонка, едва ему по плечи достающая макушкой, а всё туда же, - во тьму ещё не пригретого светом места.
Джису лишь тихонько хихикала, сама того от себя не ожидая, когда это воспоминание исчезло дымкой прочь, - юная Лия была на диво стойка в своём решении охотиться, и бедному нерадивому братцу приходилось лишь качать головой и изредка напрошиваться с ней, чтобы хотя бы немного отвадить от души бущующие в той ветра сомненья. Пусть и не родные по крови, но в них чувствовалась та любовь друг к другу, - самая что ни на есть семейная. Неподдельная.
Наверное, из всего перечня всех остальных, будущих, ещё ею не пройденных, или прошлых, уже опробованных воспоминаний, это - было её любимым. Тоже самое, казалось ей, испытывала и сама Лия, заново проживая некоторые самые близкие сердцу события, - они обе улыбались тогда. Одна с толикой ностальгии, другая с умилительным очарованием момента. Одним из немногих светлых, истинно радостных.
Все за ними последующие окрашивались во всё более мрачные тона. От ещё кремово-белого, имевшего место в девичьи четырнадцать, когда та впервые назвала совершенно чужую некогда ей женщину мамой. Потом через тяжёлые и несносные шестнадцать, - в жёсткие тренировки духа и тела. Через окраску серых будней в темнеющие и темнеющие сине-ночные, нагнетающие - семнадцать и восемнадцать. Там один из последних проблесков - поступила, взяли, поверели в неё.
После того дня дороги для них назад уже не было. В девятнадцать, - по рассказам ставшие самыми невыносимым и едва не сломавшими, - вновь дала о себе знать война. Самый страшный кровопролитный кошмар чужой жизни, что уже оставила на чужом теле раны и шрамы, от которых было не избавиться. Эти годы, что однажды едва не сломили такую сильную духом, как Лию, для неё, - Джису, всего лишь обычной студентки, ни разу не видевшей до этого мгновения вживую ни смерти, ни страданий, ни рек крови, обещали стать вдвойне отпечатавшимися. Но она правда хотела знать всё, так что сейчас, за ещё несколько лет до того переломного дня, пыталась наслаждаться и ценить спокойные часы в два, три, четыре, сотни раз больше. Что-то в конце концов начинают ценить лишь навсегда потеряв, - ей как городской девушке, не знавшей былого холода и голода, и только и умеющей в усердии зарываться с упоением в конспекты и параграфы, в какой-то мере полезно было увидеть изнанку другой жизни. Тяжело, да. В особенно продлоглые ночи до алых лунок на ладонях больно, от вцепившихся в них пальцев, - попытке не сойти с ума, сконцентрировавшись на ней, такой сейчас нужной боли. Страшно, - от криков и стенаний вокруг, от агонии адских мук, которые не затихают не смотря на то какой час.
Но это было то, что она сама захотела пройти. Джису не сдавалась.
Когда отгремели последние бои и над столицей был поднят новый флаг, - Джису прошедшая по всему одрогшему миру уже не знала, как теперь жить, как раньше: без гнёта войны, без отпечатка перед глазами не её, но их рук по предплечья окунутых в кровь, свою, товарищей и врагов.
Без забившегося под самую подкорку разума запаха гниющей плоти, - хоронить почивших было некогда, спасали живых и раненых. Многие из погибших, стали ей если не друзьями, то всё равно хорошими знакомыми, и морально было до замершего в груди от страха сердца невозможно наблюдать за тем, как они гибнут. Как гаснет огонёк в пару мгновений назад сияющих очах. Как безвольные тела своих хозяев, при бодроствовании смелых и гордых, опадали на колени, склонённые перед Смертью, в самом последнем поклоне, навечно отбитым в землю. И она совсем была не в силах им помочь, - всем тем, о ком в будущем даже не знала, о которых в ней не явилась палочками благовоний скорбь. На самом деле, всё то, что некогда занимало её разум: как стать лучшей на потоке; написать проверочную работу на высокий балл или сдать экзамен на твёрдое "отлично" сказанное преподавателем без единой заминки, - теперь, здесь, после всего совсем не имело для неё значения. Это было не важным, таким маленьким и глупым желанием человека ни единожды не бравшим в ладони рукоять меча; не натягивавших израненными пальцами тететиву лука, прицеливаясь в бою.
То, что ей хотелось познать в своём времени: дружбу, перепалки, разговоры в ночи о важном и не очень, просто уютное молчание в паре минут от новых яростных битв, - она познала именно здесь. Там, где грань между живыми и мёртвыми стиралась без всякого осуждения, без судебных разбирательств и наказаний. Где не было победителей и проигравших, - каждый отдал слишком многое. Слишком многих. И это поражало.
Пусть моментами, днями нередко перетекающими в месяца, но всё ещё отчаянно далёких до полно прожитого, но это осталось с ней. В ней.
***
- Лия! - с громким окриком позади девушки, внеслась на тренировочную площадку девица: тощая, не складная и немного прихрамывающая если дотошно вглядеться на правую ногу, с куцым, ранее сильно подпалённым огнём чёрным хвостиком чуть ниже макушки, но всё ещё твёрдо двигающаяся дальше, к своей цели. В завтра, которое неизвестно, что принесёт. Как и все они теперь: подростки и вчерашние дети, у коих отняли детство и заставили научиться бороться и выживать. Со сломленными взрослыми, с каждым днём терявшие всё больших и большее.
Вот этой неугомонной зазнобе не ранее как два месяца назад стукнуло шестнадцать, но она по силе воли немногим уступала им, - тем, кто был непосредственно на передовой, сражаясь за честь своей Империи. Звали её полным именем Рюджин, но сама юница полное имя жуть как не любила, и когда только у кого-либо оно норовило пасть с уст, взъедалась коршуном, подбираясь подобно взбешенному дикому зверьку и скалилась.
- Не смейте! Не смейте звать меня полным именем! Я - Джин, и никак иначе. Понятно? - и пусть некоторых бравада нисколько не страшила, а скорее лишь забавляла, но намеренно злить и издеваться никто не собирался. Лия эту девчонку любила за собранность и готовую в нужный момент запереть все эмоции за маской способность. Уж больно быстро та прижилась в их небольшом отряде, когда старшая с парой своих самых близких по оружию товарищей, обходили одну из деревень на Севере, не уцелевшую после пожара. Много деревень и городов тогда погорело, - кострами занималась почти вся Империя в разных её уголочках и районах. Пусть там почти не гибло военных, - но и это было направленно вовсе не на них. Мирные, не всё умеющие дать отпор и без защиты даже армии своего государства, у которого итак человеческого ресурса не доставало, били хорошим подспорьем на показательную расправу.
«Чего стоит власть, которая не может защитить даже своих?» - словно кричало это пламя, возгораясь брызгами до самых небес, расползаясь подобно разлитым нечаянно чернилам по деревянным домам и сараям. К тому моменту уже везде знали, что королевская семья пала, а наследники пропали безвести. Спасения было ждать неоткуда. Лия не раз в подобных этому местах встречала таких детей: несчастных жертв, чьи души костёр не проглотил, но заставил жить, мучаясь и давясь болью. В городах близ столицы даже организовывались школы и дома нужды, куда можно было придти тем, у кого более не осталось семьи, - самое сложное было в том, как до них добираться тем, кто был в сотнях и тысячах километров от.
Рюджин стала не первым, и далеко не последним ребёнком, которые она, Чонин и Чанбин, встретили на своём пути, и в странствиях по Империи доводили до одного из ближних населённых пунктов от осаждённой столицы, где были уже годами проверенные люди. Они по возможности всегда оказывали помощь подобным детям или подросткам, на своём примере зная, насколько война жестока к младшим, у которых помимо родителей или родных ещё не было никого. Только вот сама Рюджин с этим была не согласна, - когда её после четырёх месяцев от момента встречи попытались оставить на попечительство местного дома нужды, та просто сбежала в ночь вслед за теми, к кому уже привыкла. К кому уже привязалась и смогла довериться.
Что делать с непослушной юницей, если на все увещевания та отвечает односложно, как с младенства заученную мантру: - я иду с вами.
Чонин всё порывался было первые пару обходных деревушек, где в сумме не набиралось и больше тридцати жителей, оставить её там, - но стоило лишь в очередном пролеске устроить привал, как к вечерним сумеркам к троим фигурам присоединилась четвёртая. Чанбин задумчиво хмыкал, чуть улыбаясь одним уголком губ, но не препяствовал. В конце концов свыклись, - деваться всё было некуда, настырная и верткая, та бы всё так или иначе шла бы во след, проще было, когда её хотя бы можно было держать в зоне видимости.
Лия взялась её обучать основам владения лука, Чанбин пару раз брал с собой на выходки за жертвами силков, а Чонин всё же усмирив недовольную такими опусами натуру, решительно начал курс обучения боях на мечах. Так и жили, - по утрам, пока солнце только всходило один занимался добычей пропитания, другой нёс вахту, а двое тренировались, - стрельба из лука, спарринг двух парней, реже кого-то из них с девушками, а после обеда поучительные часы владения мечом. Так проходили все немногочисленные выходные в пути. Сегодняшний не должен был от них отличается ровным счётом ничем. Рюджин, как это повелось с самого начала знакомства, снова решила всё изменить.
Ворвавшись на поле, та оперативно оказавшись совсем рядом, с самым что ни на есть одухотворённым выражением лица заявила:
- Я хочу вступить на службу, при нашем следующей остановке в городе.
Лия нахмурилась, с новым знанием оглядывая свою подопечную, и опустив свой лук, с которым до этого упражнялась в меткости, поджала чуть потрескавшиеся от начинающихся холодов губы. Решение заступить на службу совсем не казалось ей глупым и несуразным, - сейчас многие из беспризорников и сирот заступали на неё в надежде на другую жизнь, которая не разбивалась бы витражными стёклами под массивными подошвами воинских ботинок. Скорее это было самым верным и правильным выходом из всей сложившейся ситуации в целом, - им втроём так и так нужно было возвращаться на передовую. Ранение в плечо и левую боковину Чанбина почти зажило, и давало о себе знать лишь уродливым шрамом да утренней затяжной болью, с которой впрочем быстро расправлялась растяжка. Чонин наконец полностью отошёл от последствий своей глухоты, и уже мог поднимать правую руку, которой едва не лишился в последней битые, взамен получив сильнейший перелом - и один и второй получили свои травмы в бою защищая спину её самой. И пусть они наотрез отказались от реабилитации в лазарете, но и на поле боя их выпускать пока страшились, памятуя о незажившем. Сама в предпоследнем налёте на стычке междугородних патрулей тогда чуть не лишилась жизни, - и её быстро сплавили на обход Империи, чтобы выяснить как и где обстоят дела. Вдобавок к этому, едва заслышал о собирающейся в дальнюю дорогу подруге эти двое оказались тут как тут, - перевязанные, чуть морщащиеся от резких движений, но готовые идти с ней. Зная, какие все в кадетском корпусе были упёртые, беседа о здоровье и его возможном ухудшении остались невысказанными. Не маленькие всё же дети, - сами знают на что идут.
Так что, да, вероятно сейчас это было последнее, что они могли сделать для этой девчонки, - в безопасности довести до города.
- Хорошо. Я не буду с тобой не спорить, не ругать тебя, ты уже всё решила. Сказала ребятам? - только и спросила она, вздохнув от скопившегося в ней напряжения, и едва заметно улыбнувшись.
- Нет. Решила, что ты будешь первой кто узнает. - махнула легкомысленно макушкой та, а потом растянула в стороны свои руки, в жесте который каждый из них уже прекрасно знал. - Иди ко мне, старшая. Обнимемся!
Даже не дожидаясь очередного заката глаз или язвительного смешка, - право слово у этих троих словно все остальные эмоции вообще наглухо атрофировались, - она обняла ту первой, цепляясь за шею, и чуть привставая чтобы дотянуться до уха.
- Я всегда буду помнить вас. Каждого. Спасибо, что не дали мне умереть, и вновь помогли найти смысл в жизни. Я действительно очень благодарна каждому из вас, - вы стали за эти месяцы крайне дорогими мне людьми. Берегите себя. И постарайтесь без меня не умереть. После войны мы все обязаны встретится и быть счастливыми. - и сцепившись пальцами за свои локти ещё плотнее, чтобы ни единого сантиметра не оставалось между телами, вынуждая таки старшую опустить на талию руки с зажатым в них луком, та уктнулась в самое основание шеи, выглядывающей из рубахи. - Обещай мне, Лия.
На молчание, Рюджин вечно отвечала одним и тем же, - сжималась вокруг тела до тех пор, пока кто-то один не выдерживаю. Стоит ли и упоминать, что она была победительницей чаще, чем остальные?
- Ну же, обещай. Ты ведь знаешь, я не отпущу иначе. - подначила та.
Чувствуя всем своим маленьким существом как расслабляется Лия, младшая разулыбалась ей в ворот. Все они ходили в одинаковых походных рубахах да штанах, перепоясанных кожанными ремнями на разный лад, - и это, казалось ей, делало из них совсем не стандартную, но семью. Родных не по крови людей.
- Обещаю. - одно единственное слово, коему позволила упасть, как того от неё и хотели.
Едва слышно выдохнув, и как ни в чём не бывало отстранившись, Рюджин подмигнула самым нахальным образом своим орехово-карим глазом, и ушла прочь, напоследок где-то у кромки двух деревьев помахав на прощание. Пошла на поклон к Чанбину, самому старшему из них, что сейчас освежевывал пойманную самодельными силками крольчатину, где-то в паре десятков метров от их времянки. К Чонину по разумным доводам, в виде не самого покорного характера, обладателем чьим являлась и сама, решено было отправиться в последнюю очередь.
Лия проводив удалявшуюся фигурку вслед, прикрыла на минуту глаза, и попыталась вновь настроиться на рабочий лад, не так давно чужими усилиями порушенный. Она не любила давать пустых обещаний, особенно если до конца не была уверена, что сильно его с честью и достоинством выполнить.
Обещать на войне вернуться, тоже самое, что сказать больному выздоравливать. Кто знает кому и сколько было отведено? Даже уже через час на них могут напасть, если в окрайностях ошиваются мятежники, а что тогда говорить о том неясном будущем, - конце войны? Глупо. Глупо и по-детски. И всё же пообещала.
Вновь подняв лук на исходную позицию, на десяток секунд замерев в свинцом налившемся напряжении, прицелилась и пустила стрелу. Быстро и без колебаний, - потому что где неуверенность, там и страх. Чуть поодаль грохнулась в меру жирная куропатка. Перетянув почти сползший с головы русый хвост покрепче, та направилась к мёртвой тушке. Рассматривая маленькие пятнышки крови на изумрудно-зелёной траве, она долго ничего не делала. Просто стояла, на одном только до идеала доведённом рефлексе прислушиваясь к звукам и шорохам чащи, и молчала.
- Обещаю, - сказала она Рюджин.
И та ей поверила. Но поверила ли в данное ею обещание сама Лия? Кто бы ей объяснил.