2 часть.
В ответ Хёнджин сделал еще шаг. Он мягко, но решительно раздвинул ноги Феликса своим коленом и встал между ними, нарушая последние границы. Он навис над ним, блокируя свет от лампы, заполняя собой все пространство. Его руки легли на стол по обе стороны от бедер Феликса, замыкая его в клетке из собственного тела.
— Я хочу трахнуть тебя, — сказал Хёнджин, и от этой неприкрытой правды у Феликса перехватило дыхание. — Хочу разложить тебя на этом твоем победоносном столе, где ты только что строил из себя хозяина положения. Хочу прижать тебя к холодной стене кабинета. Отшлепать эту упрямую, самоуверенную задницу, пока она не станет алой и горячей от моих ладоней, а не от гнева.
Хёнджин наклонился ближе, его губы почти коснулись уха Феликса, и прошептал:
— Я хочу слышать, как этот дерзкий ротик, который только что произносил победные речи, будет стонать. Тихо, в мою ладонь. Или громко, когда я буду входить в тебя слишком глубоко. Хочу видеть, как в этих красивых, яростных глазах появятся слезы от того, как тебя растягивают. Хочу, чтобы ты сам просил меня об этом, Феликс. Это и есть цена. Не деньги. Ты.
И прежде чем Феликс смог вымолвить слово, выкрикнуть протест или оттолкнуть его, Хёнджин действовал. Он резко схватил его за ягодицы обеими руками, сжимая их, и с силой притянул к себе.
Феликс ахнул и сразу почувствовал возбужденное давление в паху Хёнджина, упирающееся в его собственный живот. Это был самый красноречивый, самый недвусмысленный аргумент, который он когда-либо ощущал. Не угроза, а факт. Обещание, которое уже начало исполняться.
Феликс повернул голову. Медленно, будто под гипнозом. Горячее, тяжелое дыхание Хёнджина обжигало его ухо, каждым выдохом срывая последние покровы с этой нереальной ситуации.
Рука Хёнджина лежала на его бедре. Через тонкую ткань брюк жар от нее проникал внутрь, пульсируя в такт бешеному сердцебиению Феликса. Феликс смотрел на эту руку, как завороженный, видя, как пальцы слегка сжимаются, впиваясь в мышцу, и это было одновременно пугающе и невыносимо эротично.
Феликс резко рванулся, пытаясь скинуть с себя эту карающую ладонь, попытался сомкнуть ноги, отгородиться. Но Хёнджин был быстрее и сильнее. Он ловко перехватил оба запястья Феликса, сжал их в сильном захвате и потянул на себя, заставляя того встать на ноги. И не тратя ни секунды, одной рукой прижал их к холодной стене над головой адвоката.
И сразу, без прелюдий, его губы обрушились на шею Феликса. Горячий, влажный рот Хёнджина впился в чувствительную кожу под ухом, зубы легонько задевали, язык оставлял обжигающий след. Феликс вздрогнул всем телом, и его дыхание, до этого сдержанное, сорвалось в частую, прерывистую дрожь в груди. Он дергался в захвате, но это были уже не попытки вырваться, а хаотичные судороги нарастающего возбуждения, которое поднималось снизу, сметая волю.
— Прекрати, Феликс, — прошептал Хёнджин прямо в его ухо, — Я знаю, тебе нравится. Твое тело кричит об этом громче всяких слов.
— Я не… не на это подписывался, — выдохнул Феликс, и в его голосе была уже не ярость, а слабая, беспомощная попытка уцепиться за остатки рассудка.
Ответом стала другая рука Хёнджина. Она скользнула вниз, по животу, расстегнула пряжку ремня одним точным движением и накрыла уже явную, твердую выпуклость в брюках Феликса. Хёнджин коснулся и сжал член Феликса, ощутил всю длину и упругость сквозь ткань, заставив тот пульсировать в его руке.
От этого внезапного, прямого контакта Феликс запрокинул голову назад, глухо ударившись о стену. Из его горла вырвался сдавленный стон, который он тщетно пытался сдержать. Хёнджин с удовлетворением впитал этот звук и возобновил свою работу на его шее, оставляя темные, обещающие метки на безупречной коже.
— Ничего не знаю, — бормотал Хёнджин между поцелуями, его бедра прижимались к бедрам Феликса, создавая невыносимое, волнующее трение. — Я хочу свою часть сделки. Ты свое получил. Я свое — еще нет.
Рука на его члене начала двигаться. Медленно, с развратной уверенностью, прощупывая каждую прожилку, надавливая на чувствительную головку через ткань. Феликс закатил глаза, его веки задрожали. Слабые, уже почти ритуальные попытки вырвать запястья из захвата стали совсем беспомощными.
— Я… приготовил деньги, — пробормотал Феликс,— Я не дам себя тебе…
Хёнджин оторвался от его шеи. Их взгляды встретились. В глазах прокурора горел чистый, неразбавленный огонь обладания. И тогда он сильнее надавил ладонью, сжал его член так, что Феликс взвыл, выгнувшись дугой, полностью отдаваясь в эту мучительную, сладостную боль.
— Уже поздно, Феликс, — прошептал Хёнджин, — Ты мой. С этого момента. И навсегда.
И Хёнджин поцеловал его. Его губы грубо накрыли губы Феликса, язык немедленно вторгся в его рот, требуя, забирая, исследуя каждый уголок. Феликс, после секунды оцепенения, сдался и ответил. Его губы разомкнулись в беззвучном стоне, его собственный язык пошел навстречу, робко, затем отчаяннее, вступая в неумелый, но пылкий поединок. Это была капитуляция, сладкая и полная.
Чувствуя эту перемену, Хёнджин отпустил его запястья. Но Феликс уже не пытался бежать. Руки Хёнджина схватили его за талию, резко и ловко развернули спиной к себе и направили к столу. Одним широким взмахом Хёнджин смахнул на пол стопки папок, документы взлетели, звон разбитой фарфоровой кружки прозвучал где-то вдалеке.
Хёнджин поднял Феликса и усадил на край чистого теперь стола. Он встал между его раздвинутых ног, не прерывая поцелуя, его руки уже рвали пуговицы на рубашке. Ткань с треском разошлась, обнажив бледную, тонкую кожу, вздымающуюся грудь. Хёнджин оторвался от его губ и принялся за новую территорию.
Его губы спустились на ключицы, оставляя влажные следы, затем на грудь. Он взял один из маленьких, розовых сосков в рот и вылизал его, сначала медленно, затем с жесткой, ритмичной интенсивностью, заставляя того стонать.
Феликс прогнулся в спине, его руки вцепились в волосы Хёнджина не чтобы оттолкнуть, а чтобы притянуть ближе. Стон, который он издал, был долгим и абсолютно сексуальным. От этого звука Хёнджин взглянул наверх. Его взгляд был хищным, торжествующим. Он видел, как Феликс изгибается на его столе, как его тело, ранее такое напряженное, теперь пластично и податливо растекается в его руках, искажаясь волнами наслаждения.
Сорвав с него рубашку и швырнув в угол, Хёнджин навалился на него всем телом, втиснувшись между его ног еще теснее. Он создавал жесткое, яростное трение, его собственное возбуждение, огромное и твердое, давило на Феликса. Одной рукой он растягивал резинку брюк и трусов Феликса, стягивая их с бедер, другой уже расстегивал свою пряжку, освобождаясь.
Всё лишнее пало. Одежда, предрассудки, сопротивление – всё это грудами лежало на полу кабинета. Хёнджин, обнажённый, потянул Феликса за ноги, заставив его соскользнуть с края стола на дрожащие ноги. Он резко развернул его спиной к себе, и прижал его горячей, влажной кожей к своей груди и животу. Одна его рука сомкнулась на узкой талии Феликса, прижимая его к себе, а другая – отправилась вниз.
Его пальцы, смазанные остатками лосьона, найденного в своей сумке, скользнули между ягодиц, нащупывая, готовя. Первое, осторожное вторжение одного пальца заставило всё тело Феликса вздрогнуть и напрячься.
— Не мог представить даже, что звезда зала судов, непобедимый прокурор, опустится до того, чтобы трахнуть простого адвоката на его же столе, — прошептал Хёнджин прямо в его ухо, и его голос был полон тёмного торжества и насмешки.
— Заткнись, — злобно, но уже без прежней силы выдохнул Феликс, пытаясь закрыться, но его тело предательски подавалось навстречу.
— Так-так, — усмехнулся Хёнджин, и добавил второй палец.
Феликс аж подпрыгнул, его рот раскрылся в беззвучном, потрясённом стоне. Он вцепился пальцами в край стола. Хёнджин начал двигать пальцами – не спеша, методично, растягивая, готовя, выискивая ту самую чувствительную точку внутри.
— Ты такой прекрасный, когда тебя берут, ты знал? — продолжал он, отвлекая Феликса разговором, пока его пальцы творили своё дело внутри. — Вся твоя злость, всё твоё упрямство… тают. Ты становишься просто… податливым. Исключительно моим.
И самое ужасное, что Феликс, к своему стыду, начал сам насаживаться на его пальцы, совершая мелкие, неосознанные толчки бедрами. Он ненавидел себя за это, но его тело уже выбрало сторону.
— Вот и хороший мальчик, — одобрительно прошептал Хёнджин и… убрал пальцы. Пустота была невыносимой. Но ненадолго. Твёрдая головка его члена тут же прижалась к расслабленному, подготовленному входу.
Сначала он просто надавливал, дразня, рисуя круги, не входя. Феликс стонал от нетерпения, тихие, недовольные вздохи вырывались из его груди.
— Проси, — приказал Хёнджин, кусая его плечо. — Попроси, как следует.
Но Феликс лишь сжал зубы. Тогда Хёнджин медленно вошёл в него. Не на полную длину, а лишь на самую толстую часть головки.
Феликс вскрикнул. Резко, громко, без стыда. Его руки соскользнули со стола, и он чуть не рухнул, но Хёнджин крепко держал его за талию, вгоняя в него себя ещё на сантиметр, ещё на один.
— Да… вот так, — с удовлетворением выдохнул Хёнджин, прижимаясь губами к его шее, к тому месту, где бешено стучал пульс. Он сделал ещё один медленный, глубокий толчок, и на этот раз стон Феликса был не от боли, а от шока от заполненности, от пробуждения какого-то нового чувства внутри.
Руки Хёнджина блуждали по его спине, смакуя каждый изгиб, каждое дрожание мышц. Он любовался картиной: как его собственное тело сливалось с телом Феликса, как тот принимал его, как его спина выгибалась в немом призыве. Феликс пытался заглушить стоны, закусывая губу, но они вырывались наружу – хриплые, разбитые, совершенно неприличные.
— Не скрывай. Мне нравится твой голос, — рычал Хёнджин, ускоряя темп.
Затем Хёнджин поднял одну ногу Феликса и поставил её на стол, изменив угол. И Феликс взвыл, когда Хёнджин вошёл глубже, чем когда-либо, ударив прямо по самому чувствительному месту.
Хёнджин начал двигаться с яростной силой, буквально втрахивая Феликса в стол. Казалось, стол вот-вот треснет под их напором. Феликс уже ничего не мог делать, только цепляться за стол и отдаваться, его стоны сливались в непрерывную, плачущую мелодию наслаждения.
Когда волна накатила на Феликса, он кончил на поверхность стола с громким стоном, его тело билось в судорогах. Хёнджин, наблюдая за этим, не сдерживался больше. Он вогнал себя в него до предела и излился глубоко внутри, с низким, победным рыком, навсегда оставляя в нём свою метку.
С хлюпающим, непристойным звуком он вышел. Поцеловал Феликса в потную, вздрагивающую спину – жест, полный странной, извращённой нежности.
Феликс лежал на столе, как разбитый, тяжело дыша, одна нога беспомощно свесилась вниз. Хёнджин, уже пришедший в себя, шлёпнул его ладонью по покрасневшей, чувствительной коже ягодицы.
— Гад! — Феликс вздрогнул и приподнялся, бросая на Хёнджина взгляд, полный ярости, стыда и… смутного блеска, который не удавалось скрыть.
Хёнджин, невозмутимо надевая брюки, лишь усмехнулся.
— Ты принимаешь лучше, чем ведёшь дела, адвокат. Очень… усердно.
— Катись к чёрту! — закричал Феликс, хватаясь за ближайшую бутылку с водой.
Но Хёнджин был уже у двери. Он ловко выскользнул, и дверь захлопнулась как раз в тот момент, когда пластиковая бутылка глухо стукнулась о неё.
Феликс остался один в разрушенном кабинете, в запахе секса и собственного поражения. Он быстро, с отвращением, но всё же, надел свою одежду. Рубашка была порвана. Он смотрел на неё, и гнев снова начал подниматься, смешиваясь с абсурдностью всего произошедшего.
— Чёртов прокурор, — прошипел он, сжимая в кулаке дорогую, но безнадёжно испорченную ткань. — Он мне теперь… должен новую рубашку.
И в эту минуту, несмотря на гнев, на унижение, на полный разгром, где-то глубоко внутри, в самом потаённом уголке, теплилась странная, тревожная искра. Искра от того самого огня, что Хёнджин так мастерски в нём разжёг.
~~~~~~~~~~
На следующий день, когда адреналин улёгся и остался только холодный осадок стыда, гнева и… смутного, трепетного воспоминания, в кабинете адвоката появился Хёнджин. Не с ухмылкой победителя, а с непривычной для него сдержанной серьезностью. В руках он держал не папку с делом, а два аккуратных пакета от бутиков, чьи названия заставляли задуматься о стоимости.
«Я вышел из себя. Это был непрофессионализм с моей стороны», — начал Хёнджин, и его голос звучал ровно, без привычной насмешливой ноты. Он не извинялся за сам факт того, что произошло — это было бы ложью, и они оба это знали. Он принёс извинения за форму. За порванную рубашку, ставшую символом его насильственного прорыва сквозь все барьеры Феликса.
Из первого пакета он извлёк новую рубашку. Это была замена: он разрушил что-то, что принадлежало старому Феликсу, и предлагал нечто лучшее, избранное им лично.
А затем был второй пакет, поменьше. В бархатном футляре лежал кулон. Не женственный, а мужской, из темного матового титана в форме стилизованного весов правосудия. Но при ближайшем рассмотрении одна из чаш была чуть тяжелее, перевешивая другую. Знак их новой, неравновесной, но неразрывной связи. Хёнджин не стал надевать его на Феликса. Он просто положил футляр на стол, рядом с рубашкой, давая тому право выбора — принять или отвергнуть.
Феликс долго молчал, его взгляд скользил с безупречной ткани на холодный металл. Он мог вышвырнуть и то, и другое. Мог обвинить Хёнджина в ещё большей наглости. Но в тишине кабинета витало что-то помимо гнева. Признание того огня, что вспыхнул между ними. И он, не сказав ни слова, взял и рубашку, и футляр, убрав их в ящик стола. Это было не «да», но и категоричное «нет» уже не звучало.
Так началось их «встречаться». Слово было слишком невинным для того, что было между ними. Это были не свидания за ужином. Это были встречи после судебных заседаний — не проигранных и не выигранных, когда их взгляды пересекались в зале, полные скрытого смысла, понятного лишь им двоим. Это были стремительные, жаркие встречи в лифтах, где Хёнджин прижимал его к зеркальной стене и целовал так, словно пытался вырвать душу, а Феликс, спустя секунду сопротивления, отвечал с той же яростью. Это были ночи в просторной, квартире Хёнджина с панорамными окнами, где их борьба переносилась на простыни, переходя из словесных дуэлей в физическое слияние, где злость растворялась в стонах, а соперничество — в полном, безоговорочном отдавании себя другому.
Они не афишировали это. Но в мире юриспруденции, где каждый жест под микроскопом, скрыть такое невозможно. Сначала — шепот. Широкие глаза секретарш, заметивших, что грозный прокурор Хёнджин выходит из кабинета адвоката Феликса поздно вечером, с чуть растрёпанными волосами и едва заметным следом на шее.
И вот уже первые осторожные статьи: «Правосудие не только слепо, но и романтично? Соперники по залу суда замечены вместе». Потом — более смелые: «От конкуренции к страсти: самый жаркий роман сезона разгорелся между двумя львами юридического цеха». Фотографии с общих мероприятий, где они стояли в противоположных концах зала, но пространство между ними казалось наэлектризованным. Кадры, на которых Феликс носит тот самый темный кулон поверх новой, идеально сидящей рубашки.
Они стали самой обсуждаемой темой. Скандальной. Запретной. Невероятно притягательной. История о том, как ненависть и жажда превзойти друг друга переплавились во всепоглощающую страсть, будоражила умы больше, чем любое громкое дело. Их называли «роковой ошибкой» и «любовью, разрушающей все правила». И пока город судачил, Феликс и Хёнджин существовали в своём собственном мире, где единственным судьёй, присяжными и законом были они сами, а их страсть была и обвинением, и оправданием одновременно.
--
тгк: зарисовки фостера.
@fosters_sketches