Часть 1
Конечно, у Феликса были девчонки. Довольно симпатичные, с красивыми глазами и теплыми ладонями. Конечно, он целовался, знает, что губы могут быть разными: мягкими, нежными, чувственными. Пара девчонок, с которыми они играли в бутылочку, целоваться не умели вообще — в такие моменты он чувствовал себя тупо. Парни говорили, мол: главное — опыт! У меня две, три, семь подруг и пятьдесят поцелуев. А у Феликса, ну, раз десять, и не то чтобы все время нравилось.
Скорее даже, вообще не нравилось. Все они потом смотрели так, будто он им что-то должен, в глазах читалось: ну хоть в кино своди. Феликс не водил — не до того было. А потом вообще уехал в Сеул, и никаких больше девчонок (упасите).
Когда он впервые увидел Хенджина, в голове пронеслось: вот это губы. Вторая мысль была: интересно, каково с ним целоваться? Вопрос ударил по мозгам на родном языке, и с того момента Феликс решил думать только на корейском (чтобы подобное не повторялось ни-ког-да). Но чем больше он разговаривал, чем больше времени проводил со стажерами, тем больше понимал, что мысли возвращаются к тому же.
Не обязательно четко слышать в сознании фразу, чтобы понимать значение слова «влечение» всем телом, растекающимся по коже жаром, дурацкой щекоткой между ребер. Феликс ловил себя на том, что откровенно пялится иногда, зависает на движениях Хенджина, на мимике, на тех же чертовых губах. Надеялся, что не палится. Хотя Сынмин — милашка снаружи, демон внутри — одергивал за рукав, переводя внимание. Улыбался уголками губ, понимающе так, что уши начинали гореть.
Они вместе выбирались пообедать, тренировали хореографию допоздна. Играли в шутеры на телефоне: Хенджин то и дело выигрывал, а Феликс чувствовал себя полным придурком. Со стороны они смотрелись отличными друзьями, да так и было, если бы не ползающее под скальпом тревожное ощущение. Не избавиться, от себя не убежать, но и наружу не вытащить. Получить в нос — меньшее из зол в подобных признаниях.
А когда началось шоу, начался ад. Не только в моральном и физическом смыслах. Феликс строил рожицы на камеру, подкатывал к Чанбину по сценарию, а смотрел на Хенджина в самые неподходящие моменты. Хенджин ему лишь на полшага уступал в фансервисе.
Вокруг снова появились девчонки, теперь уже в толпе зрителей. Они визжали во все горло, стоило лишь имени Хенджина прозвучать в воздухе. Феликсу не нравилось — не нравились эти девчонки, потому что Хенджин отвечал им взмахами руки и очаровательными улыбками.
Феликс посматривал косо, желая эту улыбку своими же губами стереть. Ладони сжимались в кулаки, потому что: нет, он хочет Хенджина себе (и даже не стыдно). Тут-то ад и разверзся во всей красе, ревностный огонь грозился поглотить с концами.
Разум подсказывал, что это плохо, но до сердца было не достучаться. Феликс брал Хенджина за руку, когда рядом никого не было, и точка. А тот, почему-то, против не был. Может, думал, что Феликс из образа не выходит, может просто плевать на все хотел. Флегматичное выражение застывало на лице, а плечи превращались в камень.
Они вдвоем сидели у зеркала в танцевальном зале, загнанные и заебанные в край. Скоро баттл. Камеры не работали — три часа ночи, а кофта противно липла к спине.
— Еще раз? — хрипло и тихо спросил Хенджин, обращая к Феликсу взгляд. Тот мотнул плечом неопределенно — не ему решать, ведь они должны тренить, пока дух не испустят. Потому пришлось встать.
Под конец очередного прогона закружилась голова. Феликс опустился на пол, с трудом дыша. Тело будто тонну весило, не хотело ничего чувствовать, но когда тяжелая хенджинова ладонь легла на лоб, живот напрягся.
— Тебе плохо уже, пошли спать.
Феликс кое-как открыл глаза. Хенджин смотрел на него спокойно: не спрашивал, утверждал. Пришлось кивнуть и ухватиться за руку, чтобы встать. Ноги все равно тряслись. Хенджин обхватил поперек ребер, помогая прошагать до двери, и вдруг усмехнулся.
— Что ты? — удивленно взглянул на него Феликс, слегка пихая в бок.
Хенджин мотнул головой, выключая свет.
До общей комнаты так и дошли. На диване, закутавшись в одеяло, спал Сынмин. Уджин оккупировал лежащий рядом футон. Феликс цыкнул, выключил фильм, который те явно не досмотрели, и обратил взор в сторону спальни.
Рука Хенджина все еще лежала на талии, будто поддерживая. Пальцы цепляли толстовку, а сам он смотрел в сторону, и от необъяснимого волнения у Феликса волосы на руках встали дыбом. За непроницаемым выражением лица Хенджина было что-то такое... не настораживающее, но любопытное. Понять бы, но на часах — половина четвертого, и черт бы со сном, только все тело дрожит от усталости. Феликс никогда не любил чувствовать себя слабым.
Хенджин вдруг крутанулся на пятке и потащил в спальню, которая без Сынмина пустовала. Феликс сказать ничего не смог ни на корейском, ни на английском — мозг отключался. А когда за спиной закрылась дверь, и Хенджин усадил его на кровать, то вообще потерял дар речи. Такого развития событий Феликс никак не ожидал.
— Нянчишься со мной, — пробормотал он, еле ворочая языком.
— Чтобы не свалился по дороге, — сказал Хенджин, похлопав ладонями по феликсовым коленям и улыбнувшись. Он будто и не собирался уходить (а здравомыслие Феликса не собиралось возвращаться, укатилось в отпуск на ночь). Руки Феликса потянулись вперед сами по себе, и пальцы вцепились в рубашку.
— Сынмина нет, — единственное, что он смог вымолвить, прежде чем опустил голову вниз. Теперь смотреть на Хенджина было страшно. Феликс слышал тишину, чувствовал, как в висках бьется пульс, и понимал, что творит какую-то ерунду. Но отпускать нельзя.
Он и не понял, как оказался опрокинутым на спину сильными руками, а Хенджин уже сидел на кровати рядом.
— Ты устал. Спи.
Нутро подсказывало, что услышать Феликс должен был совсем не это.
— Останься, а то вдруг я свалюсь с кровати, — брякнул он в ответ. Хенджин улыбнулся.
— Ну откуда ты такой, — тот качнул головой, а потом взял и стянул с себя рубашку, оставаясь в белой майке. Глаза Феликса округлились: вообще-то, неожиданно. А когда Хенджин лег рядом, маленький мирок внутри Феликса перевернулся раз двадцать за те секунды, что он осознавал происходящее.
Да ладно. Они просто легли в одной постели, потому что Феликсу хреново. По-дружески. Ноу хомо. И в штанах не становилось тесно, когда он чувствовал возню позади, укладываясь на бок.
Спину зажгло чужим теплом. Тяжелая рука легла на бедро.
«Пиздец», — подумалось Феликсу, но силы покинули до утра, оставляя наедине с острым возбуждением и его причиной. Он закусил губу и зажмурился, медленно выдыхая.
— Спокойной ночи, — ухо обдало горячим воздухом. Пришлось уткнуться в подушку, чтобы не застонать. Хенджину обязательно обнимать его?
— Спокойной, — выдавил Феликс, прекрасно зная, что этому не суждено сбыться.
Минуты шли, а разум и тело не собирались переходить в спящий режим. Лежать становилось неудобно, но Феликс боялся пошевелиться: разбудит или поставит себя в еще более неловкое положение.
Но нога стала затекать, пришлось повернуться на другой бок, катясь к чертовой матери со всеми своими страхами.
Рука Хенджина никуда не исчезла, как и он сам. Сделав глубокий вдох, как перед прыжком в воду, Феликс открыл глаза, чтобы посмотреть в лицо напротив.
И захлебнулся, натыкаясь на взгляд блестящих в темноте хенджиновых глаз.
Во рту резко пересохло, пришлось облизнуться. Феликс сглотнул, а Хенджин проследил за движением языка на губах и спросил:
— Не спится?
— Нет, как видишь, — прохрипел Феликс, неосознанно укладывая ладонь на чужую талию для удобства. Сердце подскочило к горлу, недостаток кислорода после тренировки снова дал о себе знать головокружением.
Губы Хенджина были приоткрыты. Феликс не мог отвести взгляд от них еще и потому, что они были ровно на уровне глаз.
Хуже и быть не могло.
«Или могло», — подумал он, когда хенджинова рука скользнула с бедра назад, на ягодицу, и пальцы сжались на ней.
Феликс поднял взгляд, взметнув бровь вверх.
— И что это? Способ уснуть, типа как посчитать овец?
— Более радикальный способ, — хмыкнул Хенджин, но Феликс не ощущал уверенности в его тоне. — Типа, выжать себя до конца, чтобы тупо отрубиться.
— Это как? — Феликс нахмурился. Мозг работать не желал, тем более после тренировки, и танцы — единственное, что пришло на ум. А когда Хенджин резко вдруг дернул на себя, и все еще возбужденный член вжался в его бедро, силы нашлись только чтобы выматериться.
— Тише ты, — цыкнул тот. Феликс захлопал ресницами, разум по крупицам стал разрушаться. Тяжелая ладонь сминала задницу, а перед глазами так и маячили хенджиновы губы.
Осознание накатило медленной, но напрочь сносящей весь фундамент адекватности, волной.
— Ты... издеваешься? Если ты смеешься, то...
— Не смеюсь, — Хенджин мотнул головой, а после уперся лбом в феликсов лоб.
Феликс закрыл глаза.
— Нельзя же, нам... И ты ведь не...
— Кто сказал, что я «не»?
Судорожный выдох вырвался изо рта. В следующую секунду, послав нахрен все, Феликс взглянул на губы, которые с первого же момента желал ощутить на своих, и поцеловал. Крепко, жадно и отчаянно. Ведь если Хенджин все же шутил, если это не всерьез, то к черту — пусть хотя бы так.
Но мягкие, чувственные губы оказались далеко не всем, чем Хенджин владел. Язык скользнул в рот быстро, Феликс и заметить не успел. Он с силой сжимал плечо, громко дышал, не осознавая до конца, что происходящее — реальность.
Под веками сверкали разноцветные всполохи. Может, он накурился случайно, и теперь ловит глюки? Но Феликс в жизни ничего такого не пробовал. Да и Хенджин был слишком реальным, горячим, приятно тяжелым, лежал не на боку теперь, а почти сверху. И, черт, у Феликса были девушки, но ни с одной из них не было так охуенно, так потрясающе целоваться.
И ни одна из них не касалась его члена ладонью, как сейчас Хенджин.
Феликс несдержанно застонал, почувствовав кольцо из пальцев на нем, а Хенджин шикнул в ухо, заставляя вздрогнуть всем телом.
— Ну тише, Феликс, — попросил он, облизнув губы, и это был пиздец: слышать от него свое имя в такой ситуации. Глаза Хенджина горели дьявольским огнем, а Феликса разрывало изнутри.
Они на кровати в спальне, за стенкой — парни; возможно, включены камеры, а Хенджин водил рукой по его члену, быстро, ничуть не тормозя, и это сносило крышу так, что Феликс готов был грызть собственную руку, чтобы не стонать. Под веками не то что звезды — калейдоскоп из них, а в паху все тяжелее и тяжелее.
Феликс забросил одну руку на хенджинову шею, притягивая к себе, а вторую опустил вниз. Ему тоже хотелось понять, ощутить, и он скользнул пальцами под резинку белья, трогая гладкую головку, испачканную смазкой.
Тихий стон сорвался с губ Хенджина. Феликс был доволен собой — в той степени, в которой можно, пока в сознании происходит тотальный коллапс. Реальность унеслась, остались лишь двое в темной душной комнате. Хенджин толкнулся в ладонь и уперся лбом в феликсово плечо. Феликс в ответ куснул за ухо — до жути захотелось — обхватил член ладонью, слизнул капельку соли с виска.
Его трясло, и Хенджина тоже. Тот задышал хрипло, укусил шею больно, что Феликса подкинуло на кровати. Как вдруг все сжалось до размера атома, а в следующую секунду взорвалось, унося в запределье на целое бесконечное мгновение.
Феликс обнаружил себя целующим Хенджина взасос, с саднящими губами и испачканной рукой в его трусах. У самого в штанах тоже было мокро, а чужая ладонь лежала на бедре.
Они возились на кровати еще пару минут, лениво касаясь губами друг друга. Феликс чувствовал, как в груди расползается мягкое, пульсирующее нечто совсем рядом с сердцем.
Когда Хенджин отстранился, внутри кольнуло. Он мог уйти, вполне мог, у них же ничего не...
— Просто возьму салфетки, — ответил он на незаданный вопрос и перевернулся, дотягиваясь до феликсовой сумки, валяющейся под кроватью.
Усталость вдруг обрушилась со стократной силой. Феликс и хотел бы узнать, но силы остались только на один вопрос:
— Завтра поможешь уснуть?
— И не только завтра, — услышал он в ответ, на грани между сном и явью чувствуя прикосновение мягких губ к искусанным своим.
Конец
Думаю вам понравилась эта история. Жду от вас звездочки!🥰🥰🥰