Пронесло?

Холодный морозный зимний воздух заполняет комнату через распахнутое настежь окно, заползает под тонкую рубашку, обжигает кожу и вызывает противные мурашки. Занавески раскачиваются от мягких порывов ветра, изгибаясь в разных направлениях, рисуя тени на стенах. Внизу мигает фонарь. Луна единственный его спутник и источник света. Даже звёзд не видно сквозь синие плотные облака. Огромная постель давно остыла, и сколько не заворачивайся в простыню, озноб не перестанет сотрясать тело. Дрожь давно стала привычной.

Дазай не хочет подниматься. У него нет сил даже руку поднять, не то что встать и что-то сделать. Бинты на голове ослабли, запутались в тёмных завитках волос. Сладкая боль течёт по венам вдоль его предплечий, уходит теплом на кончиках тонких пальцев, еле ощутимо покалывает и утекает обратно, по артериям, в грудь. Он, тихо шелестя пересохшими искусанными губами, отсчитывает удары пульса, ожидая последнего. Ожидая, когда следующего не будет, и этот гул в голове утихнет.

Телефон на тумбочке замолчал ровно тысячу девятьсот семьдесят восемь ударов. сердца назад. Он даже не перевёл взгляд на потолок в то место, где яркий голубой свет от горящего дисплея разрезал перманентную черноту ночи. Из ванной доносится звук стекающей по трубам воды. Дазай не будет подниматься, чтобы её выключить. Его голова свисает с края постели, а руки раскинулись в разные стороны. Даже если бы захотел, не смог бы и пальцем пошевелить. В прямом смысле. Возможно, в этот раз он задел сухожилия или что-то в этом роде.

Какой сегодня день? Сколько дней прошло с того момента, как Мори усердно перешивал ему запястья, молча испепеляя его ничего не выражающее лицо взглядом? Ох, какой же он, всё-таки, интересный человек. Дазай даже не может сказать, какую эмоцию тот тогда испытывал. Лицо босса было нечитаемым. Но ни отвращения, ни злости, ни жалости в его взгляде точно не было. Может, потому что медик?

Тишину разрывает очередной звонок, и телефон громко вибрирует, сотрясая столешницу тумбочки. Дазай и бровью не ведёт, продолжая своё незамысловатое занятие.

Две тысячи сто тридцать пять, две тысячи сто тридцать шесть, две тысячи сто тридцать семь....

Может, всё же стоило принять те таблетки? Может, тогда бы он не стал так мучаться.

Чёрт с ним, теперь это уже не важно.

Часы на стене давно умолкли. Скорее всего, села батарейка.

Две тысячи сто пятьдесят один, две тысячи сто пятьдесят два, две тысячи сто пятьдесят три....

Трель обрывается, и телефон наконец умолкает, высвечивая на дисплеe очередной пропущенный. Двенадцатый? Или уже тринадцатый?

Глаза пересохли, выдавливая из под век пару слезинок. Возможно, ему всё-таки нужно иногда моргать.

Дазай в очередной раз пытается сжать руки в кулаки, но снова терпит поражение, лишь напоровшись на очередной приступ боли. Голова идёт кругом, переворачивая пространство на девяносто градусов, делая потолок полом.

Вода тихо капает на плитку, смывая с неё красные разводы.

Тупая боль снова застывает теплом в пальцах, а затем снова возвращается в грудь, выдавливая из лёгких тяжёлый вдох.

Две тысячи четыреста шесть, две тысячи четыреста семь, две тысячи четыреста восемь...

В замочной скважине поворачивается ключ, а затем дверь громко скрипит, открываясь. Она ударяется об косяк от слишком сильного удара, сотрясшего её, а затем так же громко захлопывается, скорее всего, от мощного удара ноги. Тяжёлые шаги следуют из коридора вдоль гостиной, затихая, когда ступают по мягкому ковру, замирают перед дверью в спальню, а затем дверная ручка противно стонет, будто выражая всё отношение хозяина апартаментов к непрошенным гостям. Дверь так же бесцеремонно ударяется об комод, чуть не сбив с него какую-то вазу.

Занавески развиваются сильнее от сквозняка, взлетая на уровень человеческого роста. Дазай не выражает никакого интереса к появившейся персоне, оставшись в том же положении, что и лежал до этого.

Две тысячи четыреста семьдесят девять, две тысячи четыреста восемьдесят, две тысячи четыреста восемьдесят один...

Телефон придумали до твоего рождения, недоумок.

Дазай морщится от того, как неприятно этот голос разрезает привычную тишину. Это практически первая его эмоция за последний... за последние несколько... за последнюю неделю? Блять, сколько там прошло?

Он всё ещё не удосуживает хозяина столь отвратного голоса и взглядом, продолжая бороздить глазами бескрайнее ночное небо сквозь тюль занавесок. Ему абсолютно всё равно на то, как он может сейчас выглядеть.

Со стороны входа громко цокают языком, и снова раздаются тяжёлые, заметно, что раздражённые, шаги. Через секунду вид на окно перекрывает узкая спина в чёрной кожаной куртке и руки в чёрных перчатках звучно захлопывают оконную створку, перекрывая дыхание морозному зимнему воздуху, а после запахивают занавеску.

- Что ты тут за морозильник развёл, придурок? Январь на улице. Или в дополнение к своему амёбному запою ангину захотел?

Дазай прикрывает один глаз, снова напрягая руки. Привычная боль скатывается по предплечьям, опускается в пальцы, возвращается в грудную клетку.

Две тысячи пятьсот четырнадцать, две тысячи пятьсот пятнадцать, две тысячи пятьсот шестнадцать...

Фигура оборачивается к нему перекошенным от отвращения лицом, осуждающе складывая руки на груди. Рыжие волосы, всё ещё влажные от растаявшего снега, прилипли к его вискам, странно отливая голубым на фоне ночного неба.

Чуя молчит какое-то время, изучая тело напротив глазами. Дазай знает, что это оценивающий взгляд. Взгляд человека, прикидывающего, насколько всё плохо, и стоит ли это "плохо" вообще какого-либо внешнего вмешательства. Ему не стыдно за то, что рукава рубашки закатаны по локоть, а бесполезные бинты были выброшены Огаем в мусорку чёрт знает сколько времени назад. Дазай не видел, как выглядит сейчас вся эта картина снизу. Не сказать, что это сильно его интересует. А вот Чую, судя по всему, очень даже.

- И сколько ты строишь из себя растение?

Дазай продолжает молчать, пробегая глазами по узорам на тёмных обоях. Их на секунду освещает свет фар проезжающей снизу машины.

Две тысячи пятьсот семьдесят пять, две тысячи пятьсот семьдесят шесть, две тысячи пятьсот семьдесят семь...

Так и не дождавшись ответа, Чуя отрывается от подоконника, обходя кровать по кругу, и покидает его поле зрения. Дазай слышит, как открывается дверь ванной комнаты, как громче становится шум воды, как Накахара громко матерится. Его туфли громко шлёпают по воде, разбрызгивая её в разные стороны, а после юноша быстро закручивает кран, выругавшись себе под нос.

Ты совсем идиот? Блять, здесь пол Тихого Океана натекло! Я сейчас тебя протащу по этому пиздецу, и будешь как губка это всё впитывать, скумбрия!

Раны трескаются, и на его губах проявляются пару капелек крови, когда он измученно ухмыляется. Он тут же слизывает их языком, сменяя сухость во рту металлическим солёным привкусом. Он слышит, как Накахара чем-то гремит в ванной, кидает на пол тряпку и, судя по всему, ногой брезгливо протаскивает её по образовавшейся луже, оставляя длинные скользкие разводы. Он продолжает что-то неразборчиво бурчать, выжимая весь этот розовый кошмар в раковину. Водопровод гудит, втягивая в себя все тысячи йен, что потратит Дазай на оплату коммунальных в конце месяца.

Две тысячи семьсот тридцать два, две тысячи семьсот тридцать три, две тысячи семьсот тридцать четыре...

Чуя зло бьёт по выключателю, обрывая поток хирургического холодного света из ванной, оставляя на обоях мокрые следы от своих ладоней. Такие же остаются на паркете от его подошвы, когда он снова проходит в комнату, обходя кровать.

Дазай продолжает безучастно существовать, и перемещает взгляд на лицо напарника только в тот момент, когда он присаживается на корточки перед ним. Снизу вверх его фигура перевёрнута, и Осаму с интересом вскидывает брови, ожидая, когда этот придурок скажет, зачем он сюда пришёл.

О заботе речи и идти не может. Что-то здесь точно не так. Чтобы Чуя Накахара взял и пришёл в "берлогу наркоманов и всей швали Йокогамы", да ещё и столько раз позвонил, не говоря уже о том, как мило тот помог разобраться с ванной. Попахивает приказом Мори.

Но Чуя ничего не говорит. Лишь продолжает разглядывать лицо напротив, не проронив и слова. Его губы сжаты в тонкую линию, а глаза то и дело возвращаются к раскинутым на холодных простынях перерезанным рукам.

В отличие от Мори, Чуя читаем, как детская книжка. Здесь сквозящее отвращение и неприязнь, явное нежелание здесь находится, к тому же, в такой компании, и ни грамма жалости и сожаления. Лишь усердно подавляемая пассивная агрессия и шторм, разыгравшийся внутри синих зрачков.

Дазай снова пытается сжать руки в кулаки. Снова впитывает ту боль, что ему это даёт, и снова тихо выдыхает, шевеля онемевшими пальцами.

Три тысячи один, три тысячи два, три тысячи три....

Накахара продолжает молчать.

Что Чуя здесь забыл?

Он очень давно не слышал собственного голоса. Из гортани вырывается лишь сиплый шёпот, и судя по тому, как напрягаются его связки, чтобы издать хоть что-то, похожее на звук, Накахара оказался прав ангина ему обеспечена.

Ему правда не хочется всего этого спектакля. Всей этой наигранной озабоченности. Всей это фальши с заботой и поддержкой.

Как будто его сейчас не тянет оставить на ковре Дазая свой рацион за день от всей этой картины.

Мне приказали сделать так, чтобы ты не сдох раньше времени. Так что поднимайся и садись ровно, мне нужно обработать весь этот пиздец на твоих руках.

Улыбка на губах Дазая меркнет, когда он тихо прикрывает глаза. Под веками растеклась угольно-чёрная темнота, отливающая красными пятнами, похожими на кровь, что оставалась на белой плитке, когда он старательно выводил две длинные линии вдоль своих предплечий.

Он не хотел умирать так. Вся эта грязь перерезанных вен, вся эта пошлость красной воды в ванной, сталь холодного света на плитке, звон лезвия, когда пальцы немеют и уже не могут сжимать его так, как нужно, чтобы удержать. Это мерзко. Больно, мерзко, пошло. Совершенно не подходит под тот образ Смерти, который рисовал в своей голове Дазай.

Если бы Осаму был настолько умён, как про него говорили в Мафии, он бы придумал такой способ, чтобы просто исчезнуть в мгновение. Без лишней боли и манипуляций. Без этого уродского тела, что останется вместо него. Но, к сожалению, скорее всего, слухи врали, раз на ум в этот раз пришло лишь самое очевидное.

От тела Чуи исходило контрастирующее с ледяным морозом комнаты тепло, что странно, учитывая его тонкую куртку в такой холод. Он пахнет кожей, машинным маслом и бензином, своим чёртовым мотоциклом терпким алкоголем и духами, не похожими на те, что Дазай замечал на нём до этого.

Три тысячи сто шестнадцать, три тысячи сто семнадцать, три тысячи сто восемнадцать.....

Ты хуже любой дворовой псины, ты знаешь об этом? Она хотя бы свои раны сама зализывает.

Интересное сравнение. Тем более, для Чуи.

- Ну же, хватит. Я сказал тебе, чтобы ты поднялся и сел ровно. Мне нет никакого резона торчать здесь до бесконечности. Ты сделаешь нам обоим лучше, если просто дашь мне шанс быстро выполнить эту грязную работу.

Голос Накахары тихий, требовательный, глубокий.

Дазай не реагирует. Он даже не знает, почему. Ведь как бы Осаму не хотел это отрицать, но Накахара в чём-то прав. Этот упёртый баран так верен всей этой мафиозной шайке-лейке, что скорее Дазаю руки оторвёт, обработает и пришьёт на место, чем уйдёт отсюда ни с чем. И самому Осаму будет лучше, если они быстро разойдутся, как в море корабли.

Он даже не хочет спрашивать, откуда у Чуи ключи от его квартиры.

Но это теперь, скорее, дело принципа. Хочется разозлить Чую ещё больше.

Хочется вывести его на эмоции от беспомощности.

- Я тебе клянусь, что сейчас дёрну за руки, чтобы ты сел.

Не дёрнет, конечно. Пустая попытка манипуляции. Нелепая даже в какой-то степени. Дазай хорошо знает свою собаку.

Три тысячи сто девяносто семь, три тысячи сто девяносто восемь, три тысячи сто девяносто девять...

Чуя зло закатывает глаза и, судя по шуму, садится на пол, оперевшись спиной на матрас слева от свисающей головы Дазая. Раз даже не психует, значит, достаточно устал за рабочий день, чтобы перестать быть агрессивной сукой. Интересно, какими заданиями награждает его Мори в отсутствие непутёвого напарника? Конечно, он не спросит. Много чести.

В горле снова пересохло. Даже простой глоток воды бы сейчас, казалось, спас его от мучительной гибели.

В среднем, пролежни появляются на теле спустя три дня в одном положении. Это, конечно, очень мерзко, все эти сопутствующие заражения, сепсисы и тому подобное, но, возможно, это менее больно по сравнению с венами. Дольше, но менее больно. Хотя Дазай бы всё равно умер бы раньше. От обезвоживания, от обморожения, в конце концов, от того, как наклонена его голова к полу. Кровь совсем скоро застоялась бы в усталом мозгу, и он бы отключился. Как жаль, что Чуя снова всё испортил. В который раз.

Три тысячи двести тридцать два, три тысячи двести тридцать три, три тысячи двести тридцать четыре....

- Как же ты заебал портить мне жизнь. Думаешь, мне в кайф тут сейчас с тобой сидеть?

Конечно, нет. В этом и смысл..

Давай договоримся.

Чуя поворачивает голову к нему, и Дазай может буквально чувствовать его острый взгляд на своём профиле. Накахара даже не чувствует неловкости от того, что практически говорит сам с собой, ведя прозаичный монолог. Так могло бы показаться со стороны. Но Чуя тоже хорошо знает свою скумбрию, чтобы общаться с ней без ответов.

Ты быстро садишься, я заканчиваю эту дребедень, а потом так же быстро ухожу. Ты в плюсе, я в плюсе. И можешь дальше тут лежать сколько душе угодно.

Чуя такой интересный.

Дазай не знает, сколько прошло времени с их последнего совместного задания. Но было очевидно, что Накахара совершенно не интересовался состоянием напарника. Выжил самое главное, а всё остальное не его проблемы. Мори считал иначе. И, судя по всему, решил так подпортить жизнь им обоим. Именно так, скорее всего, и считал Чуя.

Но Дазай знал другое. Знал, что Мори воплощение логики. Играть в маски с ним сложнее пряток в пустынной долине, где из укрытия лишь трава по колено. Босс был боссом не только потому, что вовремя втиснулся в это кресло. Очевидно, Дазая что-то выдало. Что-то, что он не успел спрятать, будучи занятым контролем своего тела, чтобы не свалится в обморок от болевого шока, пока Огай делал очередной шов и, воспользовавшись наработанными за годы практики руками, шил вслепую, вместо этого изучая лицо подростка напротив, уперевшегося затылком в холодную плитку ванной.

Дазаю не нравится то, что Мори всё понял. Но теперь уже не хочется об этом думать.

Три тысячи триста девяносто, три тысячи триста девяносто один, три тысячи триста девяносто два...

Осаму открывает глаза.
Занавески замерли, спускаясь к полу причудливой драпировкой. За окном медленно падают снежные хлопья, от порывов зимнего воздуха летя наверх, блестят в тёплом свете уличного фонаря. Луну закрыли облака, и звёзды скрылись в их полудымке. Тёмные узоры на обоях ползут змеями, извиваясь из стороны в сторону зигзагами. Совсем тихо капает вода из крана в ванной. Его голые ступни погружаются в шёлковые простыни. Становится всё теплее теперь, когда мороз утекает сквозь дверные щели подальше от спальни.

Подальше от них.

Он снова пытается пошевелить руками. Сладкая боль снова проходит статическим электричеством под кожей, вызывая противные мурашки. Но теперь это не приносит и толики наслаждения. Теперь ему не нужно чувствовать боль, чтобы знать, что он всё ещё жив. Что он всё ещё здесь.

Три тысячи четыреста пятьдесят пять, три тысячи четыреста пятьдесят шесть, три тысячи четыреста пятьдесят семь...

Осаму не хочет, чтобы Чуя так просто уходил. Он даже не знает, почему. Возможно, из чистой вредности. Из чистого желания снова его побесить, заставить поорать, потопать от досады ногами, насильно оставить его в тех условиях, в которых ему максимально некомфортно. Он не хочет, чтобы Накахара так просто вышел отсюда, закрыв за собой дверь на ключ, сел на свой отвратительный мотоцикл, последний раз осветив тёмные узоры на обоях фарой, и умчался в свою ужасно дорогую квартиру, там спокойно улёгшись спать и оставив эту ночь позади, как любую рабочую ночь до этого, забыв и о красной воде в ванной, и об Осаму, оставшемся лежать посреди этого бардака. Дазай не хочет ещё раз сжимать руки в кулаки.

Он поворачивает голову влево. Чуя встречается с ним глазами, в надежде распахнув перед ним этот голубой океан, даже в темноте кажущийся намного глубже любой гавани, глубже любой пропасти, глубже ванны, наполненной красной водой. Его волосы всё ещё влажные от снега. Ворот его рубашки отогнулся в сторону, показав бледную тонкую шею и чёрную полоску кожаного. чокера, обернувшуюся вокруг неё.

Он смотрит с такой надеждой, что Дазай согласится. Но тому совершенно не жаль его разочаровывать.

Осаму криво ухмыляется, смотря на него снизу вверх.

Ни-за-что, по слогам произносит он, любуясь, как лицо напротив перекашивается от ярости.

Три тысячи пятьсот девятнадцать, три тысячи пятьсот двадцать...

Ноль.