По весне
Старый Ох дремал и видел сны о лете. О зеленом лете, о золотом лете, о синем лете. О лете теплом, пушистом, что белые одуванчиковы семенца. Дырчатые тени лежали в подлеске, а на них солнечных зайчиков – видимо-невидимо.
Охал Старый Ох, улыбался, жмурился от удовольствия.
Вот зацветут луговины, зажужжат жгучие мохнатки-пчелки, заалеет мак в полях, и проснется Ох.
Зимой-то оно все под снегом, что под покрывалом - днем белым, ночью синим, куда ни глянь. А по весне и маки, и колокольчики, и незабудки, а первее всех – хрупкие подснежники. Зацветут луговины, заколосятся душистые травы, потянется над землей мягким мороком сверчковый стрекот, там и Старому Оху вольготно сделается, радостно сделается, привольно.
Заберется тогда Старый Ох в глушь синюю, в глушь зеленую, в глушь золотую, усядется на самый высокий дуб, будет сидеть-посиживать, качать лапкою, шевелить усиком да охать от удовольствия.
Кругом бабочки порхают, птицы гнезда вьют, а оборотень Лисьи Уши в малиннике нежится, все ему нипочем.
Дремал Старый Ох, предвкушал весну. А кругом снег таял, сходил веселыми ручейками, исчезал за каменьями в пруду. Мышиное семейство пробежало под самым Оховым носом – тепло почувствовали.
Старый Ох потянулся, зевнул, да и открыл глаза, зеленые как мох в лесной глуши. Рассыпались кругом солнечные зайчики, пролетел первый воробей.
Охнул Старый Ох.
Вот и весна пришла.