Птица, которая не умеет петь

— Ну? Что там? — это был Каэль.

Бобо лишь покачал головой.

Все трое молча поджали губы и продолжили беспокойно бродить по монастырскому саду.

Внутрь никто не решался войти.

Казалось, будто сам монастырь запрещал переступать его порог. В его стенах застыло какое-то чудовищно тяжёлое дыхание. Хотя был ещё полдень, древние стены казались погружёнными во мрак, а портреты, висевшие на них, смотрели с таким суровым осуждением, словно каждый, кто находился здесь, был виновен.

И, наверное, именно поэтому Каэль, Бобо и Себастьян так и не осмелились войти.

Каэль то и дело облизывал пересохшие губы, до боли сжимая пальцы, спрятанные в карманах брюк.

— Может, в карты сыграем?.. — предложил Бобо.

Себастьян задумчиво скривился, всерьёз прикидывая, стоит ли.

И только Каэль уставился на них так, будто его взгляд мог ударить молнией.

— Вы совсем рехнулись?! — он покрутил пальцем у виска. — Чёрт знает, в каком состоянии сейчас Алия. Про Рафаэля я вообще молчу. Добавьте сюда ещё дедушку, который тоже там. И остаётся только молиться, чтобы они с Рафаэлем друг другу глотки не перегрызли. А вы обсуждаете, играть вам в карты или нет?!

Его ужасу и возмущению не было предела.

Бобо лишь пожал своими широкими плечами.

— И что ты предлагаешь? Трепыхаться и рыдать под стенкой?

— Нет, вы... — Каэль уже буквально задыхался от волнения. — Вы вообще... окончательно с ума сошли?

— Ты только глянь на этого мальчишку, — фыркнул Бобо, махнув рукой. — Старших ещё жизни учить вздумал.

Каэль окончательно потерял терпение. Закрыв глаза, он двумя пальцами сжал переносицу.

— Спокойно... спокойно... спокойно... спокойно... — с болезненным упорством повторял он себе, лишь бы не сорваться.

— Лилит! — вдруг окликнул Бобо. — Сестра Лилит! Можно воды?.. Ох... спасибо тебе, девочка.

— Каэль, я понимаю, что ты сейчас чувствуешь, — спокойно сказал Себастьян.

— Нет, не понимаешь! — резко перебил его Каэль. — Вы оба вообще ничего не понимаете!

— Эх, сынок... — тяжело вздохнул Бобо неожиданно постаревшим голосом. — Думаешь, мы слепые? Или никогда молодыми не были?

— То есть?..

— Сердце, которое любит, всегда вспыхивает.

Каэль тяжело сглотнул.

Его взгляд застыл на старом мяснике. Тот смотрел на юношу с тихой, мудрой улыбкой.

— Мы видим, как ты дорожишь этой девушкой. Ты смотришь на неё так же, как мечтатель смотрит на звёзды: всем сердцем хочешь дотянуться... и одновременно понимаешь, что это невозможно.

По лицу Каэля медленно скользнула тень боли.

— Я люблю её самой чистой любовью, какая только бывает. Без единого пятна. Без выгоды. Просто люблю... и всё.

— Именно это и делает тебя сильным, — тихо сказал Себастьян. — Ты не сломлен, сынок. Нет... Ты просто проснулся.

— Рафаэль тоже любит, — негромко произнёс Каэль.

Себастьян неожиданно расхохотался.

— Интересно, он хоть сам об этом знает?

— Нет. — Из груди Каэля вырвался короткий, язвительный смешок. — Он идиот.

У дверей монастыря появилась Лилит, осторожно держа в обеих руках чашу, доверху наполненную водой.

Мелкими быстрыми шагами она подошла к мужчинам и поочерёдно посмотрела на каждого, пытаясь понять, кому должна её отдать.

Бобо кивком указал на Каэля, и молодая монахиня протянула чашу ему.

Помедлив всего пару секунд, Каэль взял её и тихо спросил:

— Как Алия?

— С ней всё хорошо, брат Каэль. Она лишь немного ушибла рёбра, когда прыгнула с высоты, но опасности нет. Сейчас она спит.

— Понятно. А... кхм... — он негромко кашлянул. — Рафаэль?

— С братом Рафаэлем тоже всё в порядке. Только он очень встревожен.

— Ну ещё бы.

— Вам что-нибудь ещё нужно?

— Нет, Лилит. Спасибо.

Девушка почтительно склонила голову и поспешила уйти.

Трое мужчин, оставшихся снаружи, наконец снова почувствовали под ногами твёрдую землю.

И, разумеется, Бобо тут же заявил:

— Вот теперь-то самое время сыграть в карты!

***

Свирепый ветер, врывавшийся в комнату через распахнутое окно, яростно трепал тяжёлые шторы.

Перед окном, засунув руки в карманы, стоял Жак. Его взгляд был устремлён вдаль — к лесу и уходящей в него тропе.

Его мысли были далеко...

— Она так ничего и не сказала о книге? — раздался за его спиной голос Брукса.

— Нет, — не оборачиваясь, ответил Жак. — Сэр, вы прекрасно знаете, зачем она здесь была.

Брукс молча кивнул, хотя Жак не мог этого видеть.

— Вы чувствуете этот свет, сэр? — продолжил Жак. — Сейчас он ярче, чем когда-либо прежде.

— Она начинает принимать себя такой, какая она есть.

— Да. И, похоже, её ворон тоже.

Ветер продолжал с неистовой силой врываться в комнату. Такой бури эти места ещё не знали.

— Сэр... что всё это означает? — растерянно спросил Жак.

Брукс подошёл ближе и остановился рядом. Теперь и он, словно загипнотизированный, смотрел на лес, который гнулся и метался под напором шторма.

— Тенебрис пробудилась.

Жак резко перевёл на него взгляд.

— Сэр... что нам теперь делать?

— Ничего.

Жак нахмурился.

Брукс посмотрел ему прямо в глаза и, тяжело вздохнув, тихо произнёс:

— Знаешь, почему она оказалась здесь?

Жак молча слушал.

— Ей был нужен толчок. Если бы она так и не приняла себя, мы не получили бы ничего. Пока она была здесь, в ней проснулись голод и тоска по дому. Именно они разбудили то, что до сих пор спало в глубине её души. Поэтому Фиона теперь не знает покоя.

Лес бушевал, словно живое существо. Обрамлённый высокими створками распахнутого окна, он напоминал ожившую картину, за которой молча наблюдали двое мужчин.

— И каков наш следующий шаг?

— Ждать, Жак. Прежде всего нам нужна книга. Теперь, когда она чувствует всё... она сама найдёт её. Нам остаётся лишь молча ждать... и наблюдать.

Брукс уже развернулся, собираясь уйти, но вдруг его взгляд остановился на полу у окна. На его губах появилась горькая усмешка.

— София... — многозначительно прошептал он.

— Что? — Жак резко обернулся.

Медленно обведя комнату взглядом, Брукс негромко произнёс:

— София была здесь.

Брови Жака удивлённо взметнулись вверх. Он машинально посмотрел туда, куда указывал Брукс.

Возле окна, в самом углу комнаты, ветер разметал пыль так, что едва различимо проступал силуэт расцветшего креста.

«Saevi quantum vis, oculus maligne; ego tamen semper vincam. Ego enim ipsa sum Spes, Fides et Caritas.»

В памяти Жака сами собой всплыли строки, которые они успели запомнить из книги Корвинуса до того, как она исчезла.

«Бушуй сколько хочешь, злое око; но я всё равно буду побеждать всегда. Ибо я сама есть Надежда, Вера и Любовь.»

Свирепый ветер, вихрем проносясь над лесом, достиг той маленькой комнаты, где спала Тенебрис.

Стоявшая рядом белая свеча дрогнула под его дыханием, и её пламя, трепеща, отбросило мягкие, живые тени на спокойное лицо спящей девушки.

В комнате повисла тяжёлая, натянутая атмосфера.

Тяжёлая?.. Нет. Она стала почти осязаемой. Она превратилась в безмолвную схватку.

Эта битва читалась во взглядах деда и внука.

Но это не была борьба двух врагов.

Это была борьба против вражды.

И всё же пропасть, вырытая годами боли и невысказанных обид, по-прежнему оставалась слишком глубокой.

— Не сломай ей руку, сынок.

Низкий голос Гектора неожиданно прозвучал резко и звонко.

Рафаэль, который все эти часы бережно держал в своих ладонях холодную, побледневшую руку девушки, вдруг осознал, с какой силой её сжимает.

Его пальцы тотчас разжались: тело реагировало быстрее, чем разум успевал что-либо осознать.

Нога нервно подрагивала, выбивая по полу глухую дробь, дыхание сбивалось, лёгкие работали неровно.

Но взгляд всё так же был прикован к Алии.

К её спокойным сомкнутым векам, под тонкой кожей которых проступали едва заметные красноватые капилляры.
К слегка побледневшим щекам. К тем полным губам, похожим на только начинающую распускаться розу.

— Можно задать вопрос?.. — хрипло пробормотал Рафаэль.

Он даже не посмотрел на стоявшего почти за его спиной деда.

— Спрашивай.

— Кто такая Доротея?

— Монахиня.

— Та самая, что с первого взгляда узнала внука Гектора Корвинуса?.. Не пытайся меня обмануть, старик.

На этот раз он медленно повернулся к деду.

— Кто она?

Гектор молча смотрел на внука.

В его чуть потускневших глазах словно рождалась целая история.
История, которую Рафаэль так и не сумел прочесть.

Он лишь прищурился и медленно повторил:

— Кто такая Доротея?

— Та, что знает.

— Что именно?

Ответа снова не последовало.

Лишь небу было ведомо, сколько подлинной искренности скрывалось в этом молчании. В неподвижном взгляде старика.

Но внезапно пальцы девушки дрогнули, судорожно сжавшись в его ладони.

Рафаэль мгновенно повернулся к Алии.
Его губы приоткрылись в тревожном ожидании.

Проснётся?..

Он даже боялся окликнуть её.
Хотел — отчаянно хотел.

На одно короткое мгновение он бросил взгляд туда, где только что стоял дед, желая убедиться, что тот тоже это видит.

Но Гектора уже не было. Словно его никогда и не было в этой комнате.

Чуть нахмурившись, Алия медленно открыла глаза.

Рафаэль так осторожно гладил её руку, что девушка, лишь начинавшая приходить в себя, едва ли могла почувствовать это прикосновение.

Прошло несколько секунд.

Её взгляд наконец поймал его лицо. И едва слышно она прошептала:

— Ты здесь...

— Я никуда не уходил.

Он ответил таким же тихим шёпотом. Подался ещё ближе. Тяжело сглотнул.
Дрожащими от волнения пальцами осторожно убрал прядь её волос.
Его лицо исказилось от пережитого ужаса... и от всех тех чувств, которым он до сих пор не мог найти объяснения.

— Ты тонул... — прошептала Алия.

— Что?

— Во сне... Ты тонул в реке. Тебя спас Каэль. Почему ты пошёл к реке?

— Это всего лишь сон, — тихо солгал Рафаэль, продолжая гладить её волосы.

Он не собирался рассказывать ей правду.

Алия... смотрела на него странно. Её брови были сведены, а глаза будто пытались изучить его до самого дна души.

— Что такое, милая? — Рафаэль заметил её растерянность.

— Ты... другой, — тихо, почти недоверчиво произнесла Алия.

— Да... другой.

— Почему?

Голос Рафаэля неожиданно дрогнул.

— Я устал, Алия. Устал держать всё в себе. Устал ненавидеть, бороться, сопротивляться... Я устал.

Алия попыталась сесть на кровати. Рафаэль тут же хотел её остановить, но она всё равно поднялась.

— Тогда почему ты не сбросишь свои оковы? — Она хотела коснуться его щеки, но в последний миг испугалась.

Перед глазами вспыхнули все воспоминания, которые столько времени учили её бояться этого ворона.

Но Рафаэль сам взял её ладонь и прижал к своей щеке.

— Не бойся меня, Алия... Прошу тебя... Больше не бойся. — Его глаза вспыхнули огнём. — Научись мне доверять. Прошу.

Рафаэль коротко тряхнул головой, и тогда Алия осторожно обхватила его лицо уже обеими руками, чувствуя под пальцами грубую, шероховатую кожу.

— Я не боюсь.

— Боишься. Иногда.

— Иногда... возможно.

— Тогда перестань.

— Я столько раз звала тебя...

— Я слышал тебя, Алия.

Он накрыл её руки своими ладонями. Они мгновенно утонули в его огромных руках.

— Я чувствовал каждый удар твоего сердца. И клянусь тебе, Алия... больше всего на свете мне хотелось разорвать собственную грудь.

— Я понимаю... Ты ведь не хотел, чтобы всё так произошло.

— Нет... нет! — Рафаэль резко убрал её руки со своего лица и крепко схватил девушку за плечи. — Я знаю, сколько боли причинил тебе. Знаю, сколько слёз ты пролила из-за меня. Потому что я был слепым идиотом.

— Рафаэль...

— Молчи.

Его пальцы всё сильнее сжимали её плечи. Лицо приближалось всё ближе.
Опасно близко.

— В ту ночь, когда я пронзил тебя своим мечом... знаешь, на что я надеялся? Что ты умрёшь.

— Рафаэль... — её голос сорвался от дрожи.

— Молчи.

Его глаза налились кровью.

Алия вся сжалась, словно нераспустившийся цветочный бутон. Её пальцы так сильно впились в покрывало, что совсем онемели.

А Рафаэль держал её так крепко, что, казалось, на коже наверняка останутся следы.

Его чёрное пламя коснулось её, когда он склонился совсем близко к её лицу и почти прорычал шёпотом:

— Потом я начал чувствовать каждый удар твоего сердца у себя в груди. И моя жизнь, которая и без того не была сладкой, превратилась в настоящий ад. И знаешь что?

— Что?..

— Я хочу гореть в этом огне. Чувствовать, как он сжигает меня. Сгореть дотла... и из собственного пепла родить любовь — для тебя.

— Рафа...

На этот раз он не сказал: «Молчи».

Он сам заставил её замолчать. Жестоким поцелуем.

Поцелуем, полным такой неистовой жажды, что становилось невозможно дышать. Мир вокруг исчез, растворился без следа, оставив лишь безмолвные слёзы девушки и хриплое, жадное дыхание мужчины.

У себя в груди Рафаэль почувствовал, как сердце Алии пробудилось.

Оно билось яростно. Ярко. Мучительно.

Его ладони легли на её щёки, словно когти ворона. Но, Боже...
Сколько же нежности было в этом крепком, почти болезненном прикосновении.

Слёзы девушки смешивались с этим тёплым поцелуем, а Рафаэль стирал их своими горячими, настойчивыми губами. Его пальцы дрожали, разум отчаянно кричал: «Что ты делаешь?!», но он лишь крепче прижимал её к себе, впервые за долгое время чувствуя, как глубоко внутри вспыхивает луч надежды.

Алия не сопротивлялась. Не отталкивала его. Она верила своему ворону. И именно сейчас позволяла его сильным когтям подхватить её и унести далеко... спрятать от всего мира.

Она судорожно вцепилась в ворот его рубашки, словно хотела убедиться, что всё это — правда.

Пальцы Рафаэля зарылись в её волосы с тем же страхом, который переполнял Алию. И нет... это не было миражом. Это была самая подлинная из всех существующих реальностей. Единственная истина, доказательством которой служил этот жаждущий, отчаянный поцелуй.

Такой порывистый... и в то же время такой осторожный.

— Ты... в порядке? — прошептал Рафаэль, не отрываясь от её губ.

— Рафаэ-эль... — всхлипнула она.

— Тш-ш-ш...

И на этот раз его губы коснулись её губ с такой нежностью, что даже закат на мгновение задержал свои последние лучи, словно украдкой желая стать свидетелем этого чувства. Последний свет солнца навсегда запечатлел этот миг, сохранив память о том, как ворон наконец запел для своей лани.

Потому что в их сердцах, подобно мягкому утреннему свету, родились вера, надежда и... любовь.