***
В их первую встречу Кацуки поражается чужой наглости. Эти двое просто заявляются в его земли и просят присоединиться к походу на какого-то демона, будто он им что-то должен. Кацуки знает только Деку — запомнил этого придурка еще с детства, когда тот был бесполезным болезненным ребенком из соседней деревни. Но тот явно вырос, стоит и хмурится снизу у камня, на котором сидит Кацуки, и за его спиной висят тяжелый меч и походная сумка, а на руках между перчатками и рубашкой виднеются полоски шрамов, явно не от поварского ножа. Рядом с ним какой-то богатей со шрамом на половину лица, и это играет не последнюю роль в том, что Кацуки соглашается — если уж всякие белоручки собираются сражаться, то для него будет позорно не присоединиться, и не важно, что ему глубоко плевать на всяких там демонов и чужие проблемы.
У Кацуки только одно условие — он будет главным, и Деку на это как-то знакомо улыбается, качая головой, а половинчатый раздражающе закатывает глаза. Его зовут Тодороки Шото, и он чертов беглый сын лорда, но со временем Кацуки приходится признать, что владеть мечом этот факт ему не мешает.
Ветки с хрустом ломаются под ногами, царапают по лицу, хлестают по плечам и коленям. Намокший от крови тяжелый плащ цепляется за торчащую из земли обломанную корягу, и Кацуки с шипением скидывает его, не останавливаясь и даже не оборачиваясь. У него нет на это времени — он считает каждый сделанный шаг, отмеряет секунды вдохами, вслушивается в нарастающий шум за спиной и бежит изо всех сил.
Он только надеется, что все призванные демоны последовали за ним, за запахом его крови и очевидными криками, а не за бессознательным Деку и уносящим его половинчатым. Если бы Кацуки когда-нибудь верил во что-то, кроме себя, то молился бы сейчас. Но он только стискивает зубы и прорывается вперед — через лес, через бурелом, в самую гущу, чтобы увести как можно дальше, выиграть еще немного времени.
Пока не упадет, пока не выдохнется. Пока рана в боку не даст о себе знать.
Сначала в этих двоих Кацуки бесит все: как они разговаривают между собой, как едят, сражаются, беспечно передвигаются, даже смотрят. Половинчатый рядом с ним ведет себя настороженно и напряжен настолько, что только тронь — и зазвенит, а расслабляется только наедине с гребаным Деку, словно тот святой или что-то вроде.
Сам Деку улыбается Кацуки со взглядом побитой собаки и стесняется быть противником на тренировках, и это тоже жутко бесит — будто Кацуки болен или проклят. Или слишком слаб для него.
Несмотря на очевидное напряжение, оба упорно прикрывают его спину во время боя, и для вечного одиночки Кацуки это непривычно. Он не хочет рассчитывать на кого-то и привыкать к этому, но когда все они, наконец, добираются до чертового демона, уничтожающего поселения, Кацуки не задумываясь подставляется, закрывая Деку собой и позволяя ему прийти в себя.
Ради победы, конечно же. Не ради тупого Деку.
Сил бежать уже не остается — ноги еле шевелятся, и Кацуки глухо рычит от собственной бесполезности. Кажется, что он ушел совсем недалеко, и времени прошло недостаточно. Он останавливается на секунду, оборачивается — лес за спиной быстро приходит в движение, зелень превращается в гниль, темные фигуры мелькают близко, за толстыми древесными стволами, ломая их легко, как сухие тростинки. Наступают все ближе, почти настигая.
Но это все не важно, страха нет, он ничего не боится. Не за себя.
Кацуки падает на колени и делает несколько глубоких вдохов, давая себе короткую передышку, прежде чем подняться и побежать дальше. Он не сдохнет так просто.
Лучи отражаются от воды, разбрызгивая вокруг яркие блики, и Кацуки моргает, козырьком ладони прикрывая глаза. Бабушка Юми опять отругала его за то, что он пнул ее собаку, но та все время рычит на него, и он совсем не хочет показывать какой-то шавке, что боится ее до дрожи. Они друг другу не нравятся, и Кацуки не очень-то и хотел играть с ней и чертовой палкой.
Бабушку Юми все равно недолюбливают в их деревне, называют сумасшедшей колдуньей, поэтому он уверен — мама его за это не отругает.
У озера опасно, сюда никого не пускают, но ему все равно, и Кацуки болтает ногами в прохладной воде, свесившись с пирса и оставляя на темной глади расходящиеся круги. В кронах нависающих сверху деревьев поют птицы, уже совсем тепло, и он думает о том, что неплохо было бы уговорить отца поохотиться или сходить на рыбалку, чтобы Кацуки снова смог доказать всем, как многому научился. Доказать всем, кто тут лучший.
У самой поверхности воды мелькает что-то большое и темное. Кацуки прищуривается, наклоняясь ниже, и не успевает даже удивленно вскрикнуть, как скользкая холодная рука хватает его за щиколотку и резко сдергивает с пирса. От испуга Кацуки открывает рот, и вода заливается в горло, в нос, мешая вдохнуть. Пузыри вокруг не позволяют ничего разглядеть, а нечто продолжает неумолимо тянуть его с собой на дно — Кацуки тонет и задыхается, барахтаясь, и бьет свободной ногой, но хватка на щиколотке просто железная, и он быстро выбивается из сил — слишком мал, чтобы противостоять озерной русалке. Воздух заканчивается, грудь разрывает болью, и паника заполняет голову — страшно-страшно-страшно! Он совсем не хочет умирать, тем более вот так! Кто-нибудь должен помочь!
В глазах темнеет, и последним, что Кацуки видит, прежде чем потерять сознание, становится белая шерсть, под водой кажущаяся грязно голубой.
У бабушки Юми глаза странные — цвета выцветшего солнечного лета. Она обеспокоенно рассматривает его, нависая, и ее седая косичка сильно щекочет нос. Кацуки чихает и сразу кашляет, отплевываясь — наглотался противной воды.
— Как ты себя чувствуешь? Испугался? — спрашивает бабушка Юми, помогая подняться.
— Я ничего не боюсь! — привычно выкрикивает Кацуки в ответ, и голос предательски срывается, дрожит и звучит совсем жалко. Это стыдно — ему уже целых шесть лет, и он не должен пищать как слепой щенок, если хочет стать настоящим воином. Так говорит мама.
— Правда? — прищуривается бабушка Юми. — А мне показалось, ты звал на помощь. Аки услышала и спасла тебя, иначе ты бы утонул.
Кацуки удивленно смотрит на нее. Собака? Не может такого быть, она ненавидит его и ни за что не стала бы спасать, что за глупости. Да и не могла простая шавка справиться с русалкой.
— Никто мне не нужен, я бы и сам справился, — шипит он, и женщина укоризненно качает головой, ласково касаясь его руки.
— Всем нам бывает кто-то нужен, — улыбается она, глядя мимо него на водную гладь.
— Но это же глупо! Зачем ей было меня спасать? Она могла умереть! Какой в этом смысл?
— Наверное, ты ей нравишься, — пожимает плечами бабушка Юми. — Мы не всегда признаемся тем, кто нам симпатичен. Но у каждого из нас есть что-то или кто-то, ради кого мы готовы пожертвовать всем.
На песок рядом садится красивая изумрудная бабочка, и Кацуки раздраженно сгоняет ее ладонью — это бред сумасшедшей, только слабакам бывает кто-то нужен, а жертвовать чем-то всерьез можно только ради победы или важной цели.
Бабушка Юми что-то тихо шепчет себе под нос, быстро касается пальцами его груди — там, где должно быть сердце, и говорит:
— Наверное, она увидела в тебе что-то особенное, если захотела спасти.
Она замолкает, задумчиво смотрит сквозь него, и на секунду ее глаза загораются нечеловеческим светом.
— Однажды ты сам поймешь, что есть вещи, которые гораздо важнее, чем мы сами. Вещи, которые хочется защищать, несмотря ни на что.
Нога предательски проскальзывает по гнилой древесине, и Кацуки падает, сцарапываясь о разбросанные повсюду ветки. Поднимается на руках, осматриваясь, и понимает — дальше убегать не получится, впереди непроходимый бурелом, обходить который придется долго. А они уже подошли слишком близко, он даже может услышать их мерзкое шипение. Другого выхода нет, остается только один способ задержать их еще дольше.
Кацуки снимает меч с пояса, втыкает в землю и тяжело поднимается, опираясь на него. За спиной жалобно трещат деревья, нарастает гул, окутывая и заползая в уши, пробегая по позвоночнику волной мурашек. Резко становится темно, и Кацуки глубоко вдыхает отравленный воздух. Рану на боку от этого обжигает непрошенной болью, и он морщится — хорошо, что половинчатый слишком растерялся и не заметил. Иначе понял бы, не дал ему уйти — он всегда был раздражающе умным.
Деку вслух удивляется, когда он не уходит сразу после победы и окончания похода, но Кацуки только отмалчивается — ему нечего на это ответить. Половинчатый говорит, что он слишком великодушен для них, и Кацуки скалится в ответ, различая язвительную насмешку в его голосе.
«Я думал, что принцессы не шутят».
Кацуки оборачивается, стискивая рукоятку меча обеими руками, и поводит плечами, вглядываясь в разверзающуюся перед ним черноту. Зачарованное лезвие немного светится, и это — единственный источник света, оставшийся с ним. Все вокруг, даже небо над головой, затягивает густой темнотой — так много вокруг собралось этих тварей.
Кацуки сжимает зубы и рычит, готовясь продать свою жизнь подороже. И считает, с замиранием сердца, пары поблескивающих глаз: две, четыре, десять... Их было шестнадцать. Должно быть шестнадцать, ни один не должен был пойти за ними.
Деку всегда бросается в бой сломя голову, пытаясь всех защитить в одиночку — это Кацуки давно усвоил, и это так и не перестало его бесить. Поэтому, когда открывается портал, и их загоняют в ловушку посреди леса, именно Деку ранят первым, вырубив внезапным ударом по голове. Половинчатый только и успевает подхватить его, пока Кацуки отрубает демону руку — спасибо той ведьме, Урараке, что их оружие хотя бы способно с ними справиться.
Кацуки пересчитывает врагов, настороженно вглядываясь — их слишком много, они не справятся втроем, если даже на одного пришлось собирать целый отряд.
Деку висит на руках у стоящего рядом половинчатого словно тряпичная кукла, и Кацуки на секунду застывает, всматриваясь в веснушчатое лицо и пытаясь убедиться, что он жив. Деку едва дышит, и Кацуки кривится — вот же самонадеянный идиот.
Он переглядывается с Тодороки, и у того в глазах отчаянная решимость — он тоже понимает, что им не выбраться в этот раз. Но у Кацуки на этот счет другое мнение.
Он жалеет, что соврал. Пообещал, что уведет их и вернется, что все будет в порядке, и он не позволит какой-то жалкой кучке демонов себя убить. Кацуки знал, что врет, а вот двумордый, кажется, нет — тот посмотрел очень серьезно и доверчиво кивнул, как множество раз до этого, когда им приходилось сражаться плечом к плечу, следуя общему плану. И от этого почему-то особенно противно — раньше Тодороки никому не доверял, и Кацуки будто проиграл судьбе что-то важное, обманывая его в последний раз.
Но у них только так был шанс уйти, и Кацуки до сих пор не знает, почему пошел на это, не задумываясь. Почему просто не плюнул, не бросил их там умирать, не ушел сам, если мог — действительно мог? Зачем подставился, увел всех этих демонов за собой, пошел на верную смерть — ради чего? Ради двух идиотов, с которыми он просто путешествовал вместе?
Зачем ему это, если он три года пытался убедить их, что они для него значат не больше, чем пыль у дороги?
Кацуки зло усмехается, всем телом чувствуя, как его зажимают в кольцо — снова врет, теперь уже сам себе. Все он знает — переубедить себя так и не удалось, как бы он ни пытался.
Может, они не сразу поймут и даже пойдут его искать, когда он не вернется. Кацуки только надеется, что от него ничего не останется, даже капли крови, и Деку с половинчатым решат, что он просто ушел, свалил куда-нибудь, как множество раз до этого. Исчез с горизонта, снова путешествуя в одиночку и избавившись от них как от назойливой обузы. Потому что Кацуки точно не хочет, чтобы они знали, не хочет всей этой дурацкой героической драмы вокруг себя.
А еще он не хочет, чтобы и так отмороженный половинчатый совсем перестал улыбаться, натянув на рожу свое противное каменное выражение — Кацуки, когда впервые увидел его улыбку, вообще подумал, что его перекосило, настолько странно это выглядело.
Не хочет, чтобы тот замкнулся, как когда они только встретились. Не хочет, чтобы опять вспоминал мать и отца, о которых Кацуки слышал мало, но ему хватило.
Не хочет, чтобы проклятый плакса Деку снова ныл из-за него и обвинял себя, отчаянно бросаясь в самое пекло и пытаясь себе отомстить.
Не хочет, чтобы они оба поняли то, о чем Кацуки так и не решился сказать. Да и не собирался решаться.
Он сплевывает кровь, вдыхает и бросается вперед, на ближайшего демона.
У Деку совершенно идиотская привычка все дотошно записывать в тетради, называя это «дневниковыми записями путешественника», и Кацуки бесится — тот только тратит дико дорогую бумагу, в очередной раз вписывая туда нечто невероятно важное — например, встречу с тем странным раздражающим некромантом, который помог им выбраться из пещеры призраков. Бесполезная, никому не нужная хрень.
Среди всего во всем чертовом мире Деку почему-то боится жуков, и это тоже раздражает — глупо для мечника бояться того, кто меньше тебя в сотни раз. Но Кацуки даже как-то подбросил ему одного в сумку, и это было весело. Деку тоже смеялся — после того, как хорошенько проорался — растягивая веснушчатые щеки и качая кудрявой головой.
«Ты дурак, Каччан, и это совсем не смешно».
Бок, шею и щеку прошивает болью, и Кацуки перестает чувствовать левую руку, стараясь не смотреть на то, что от нее осталось, и перехватывая меч правой. Скалится и рубит наобум, шипя от адской боли, яростно вгрызаясь в мешанину мелькающих вокруг теней.
Мыслей почти не остается — только вспышки воспоминаний.
Тодороки любит плескаться во всех попавшихся по пути водоемах, и это дает лишний повод обозвать его принцессой. Половинчатый на это закатывает глаза и делает вид, что ему все равно, продолжая отмокать в каждой луже, словно водоплавающее или русалка. Тупая привычка, но Кацуки почти всегда составляет ему компанию — мало ли, знает он эти водоемы.
После Тодороки постоянно заваривает какую-то траву в походных котелках и называет ее «чаем», попивая перед костром с таким важным видом, что Кацуки хочется ему врезать. Он совершенно не понимает этого пристрастия — пробовал несколько раз, и это же гадость, ничуть не лучше обычной воды, и уж точно не лучше вина. А вот Деку нравится, и они вместе улыбаются — даже половинчатый, — когда он в очередной раз пробует и плюется.
Горькая мерзость, и зачем он вообще пытается?
Кацуки подсекают под колени, и он падает, втыкая меч в землю, опираясь на рукоятку и не позволяя себе свалиться окончательно. Он не сдастся, ему нужно это, нужно время. Кацуки яростно кричит что-то невнятное о том, как сильно ненавидит этих тупых ублюдков.
Демоны в ответ шипят и набрасываются скопом, впиваясь в руки, тело, ноги, разрывая его на куски.
Однажды они видели море — прошли втроем через ущелье и неожиданно оказались на берегу. Они провели там целых три дня — Деку плавал с Кацуки наперегонки, пытаясь победить, и так ни разу и не смог. Еще бы, он же Деку, пусть наблюдает и завидует молча. И восхищается, как обычно.
Половинчатый первые полдня с серьезным видом ловил рыбу, сидя в одних штанах на нагретом солнцем камне, но за все время так ничего и не поймал, и им пришлось есть кролика, попавшегося в запасливо оставленную в ближайшем подлеске ловушку. Тодороки хмурил брови и бурчал, что не понимает, почему морская рыба такая привередливая, если он все делает правильно, а Деку улыбался виновато, будто извиняясь за гребаную непослушную рыбу во всем гребаном море.
На свое рыбалке половинчатый обгорел и удивленно пялился на ярко-красные руки. Кацуки насмешливо пообещал ему адские муки боли, на что тот приподнял бровь и серьезно ответил, что у него самого лицо выглядит не лучше — плавание под солнцем не спасает от ожогов, а даже наоборот, и по крайней мере, страдать им придется вместе.
Костер, который они развели на берегу, странно тепло подсвечивал его разноцветные глаза, когда Кацуки дремал у Деку на коленях — просто так было мягче и удобнее, вот и все. И это почему-то особенно запомнилось.
Ночью они пошли купаться, потому что Деку захотелось приключений на задницу — было темно, и нагретое за день море отлично прятало все то, что так хорошо было бы видно днем. Шум волн скрывал вдохи от внезапных прикосновений, под водой все ощущалось иначе, будто не по-настоящему.
В темноте было не видно. В темноте было можно.
Они тогда ничего друг другу не говорили, но теплое море шептало за троих, а чужие губы казались невероятно солеными.
Густая кровь капает на землю, заливая глаза, толчками вырываясь из ран, из тела, похожего теперь на кусок изорванного мяса. Боль становится слишком невыносимой, застилает сознание и почти милостиво выбрасывает его за порог, медленно закутывая в холодную темноту.
Сил больше не остается, и Кацуки закрывает глаза, опираясь на меч тем, что от него осталось. Опускает голову — теперь он точно выиграл достаточно времени.
Они должны были успеть уйти. Должны были.
«Каччан, ты потрясающий!» — восхищенно шепчет Деку, когда Кацуки побеждает заколдованного дракона, и в его глазах — искренний неподдельный восторг. Он цепляется за него рукой, рассуждая о манере боя и явно собираясь все это записать в свой бесценный дневник. Они идут так всю дорогу с охоты, а Кацуки почему-то не отстраняется, молча слушая.
«Спасибо, Бакуго», — благодарно кивает половинчатый, когда Кацуки цыкает и встает с ним плечом к плечу против отряда посланных за ним убийц. Перехватывает свой пижонский меч двумя руками и тепло улыбается уголками губ — впервые за все время. Кацуки даже не представлял, что он так умеет.
Ему кажется, что он видит в темноте, под закрытыми веками, яркую изумрудную бабочку, переливающуюся от солнечного света. Страха за свою жизнь, как тогда, в детстве, совсем нет, будто все, что он сделал — единственно правильное.
В этот раз он ни о чем не жалеет. Кроме того, что больше не увидит — их улыбки, их обоих, и это мерзко, потому что почти тянет на сопливое признание. Пусть даже и не вслух.
Кацуки давится кровью и рвано вдыхает в последний раз, проваливаясь в спасительное ничто. Слова бабушки Юми звучат отголоском из далекого прошлого, и он наконец-то понимает.
Просто у каждого в жизни однажды появляются вещи, которые важнее всего остального в этом мире. Которые вызывают странные чувства, от которых не сбежать и не скрыться. Которые дарят нечто особенное, становятся незаменимыми как воздух.
Которые хочется защищать, несмотря ни на что.
И ради которых стоит пожертвовать всем.