Глава 14
Увы, суждено ему одно:
Скрывать прошлого осколки.
Так уж здесь заведено:
Умирать от боли втихомолку.
***
Иногда, совсем иногда, Хартманну казалось, что украсть серьги из магазина, будучи пьяным в стельку, было более лёгкой задачей, чем всё то, что происходило с ним и Кристофером сейчас. Найти укрытие, убедиться, что никто не найдёт, подбодрить своего ангела — это не казалось сложным, но... Всё это было делами дня завтрашнего, чем-то не столь ощутимым. Но вот наступило «завтра», и реальность происходящего стала ощущаться с новой силой.
Хартманн не справлялся.
Спустя некоторое время они нашли небольшое заброшенное жилище на окраине деревни. Это было сгоревшее при пожаре небольшое помещение из двух комнат. Потолок в некоторых местах был обвалившийся, пол сгнивший от дождя и просевший, а дверь не закрывалась, поскольку замок был сломан, из-за чего ночью она жутко скрипела, тем самым пугая Криса.
Даже бездомные люди не ночевали в нём, но двум чуть ли не изгнанным из Ада и Рая странникам нужное было хоть какое-то убежище. Так они и поселились в этом самом месте на какое-то время.
Хартманн не справлялся.
Он кое-где отыскал старенький матрас, притащив его в помещение, поскольку боялся пытаться использовать силы для создания чего-либо собственными руками. Вдруг благодаря этому их найдут?
Это было странно. Ещё несколько дней назад Хартманн отдал бы всё, чтобы Кристофер, тихо посапывая во сне, утыкался ему в грудь, обвив его спину руками. Теперь демон прижимал ангела к себе, зарываясь рукой в его кудри и целуя макушку, но счастливым и довольным себя не чувствовал.
Он неизбежно повторял себе: «Он мой, а я — его, и теперь нас никто не тронет», но чувствовал что врал и себе, и своей куколке.
Тронут их. Ещё как тронут. Тронут так, что живого места не останется.
Хартманн не справлялся. Не физически, а ментально. Всё, что он мог сделать — он сделал. Но душевно? Внутренне?
Пока у них есть возможность побыть в тишине и обдумать дальнейшие действия, они будут пользоваться этой самой возможностью. По крайней мере, именно так казалось Харту. Вот только обсудить план на будущее никак не удавалось. Хартманн хотел, желал, потому что ситуация, казалось, качалась на весах, и чаша «всё очень-очень плохо» перевешивала.
Но Кристофер молчал, а с ним молчал и Хартманн.
Они жили в этом месте уже неделю, а Криса всё не отпускали те видения, которые он в последний раз увидел во время поцелуя с Хартом.
Он старался не давить на своего ангела как минимум потому, что и сам не был в восторге от собственных видений. Было тяжело находиться рядом друг с другом, ведь неловкое молчание заставляло их часами тупо пялиться друг на друга.
Более того, Кристофера явно тяготило ещё что-то. Демон лишь старался безмолвно поддерживать его.
Хотя... было кое-что, что тяготило Харта также, если не больше.
Иногда между ними проскальзывали небольшие беседы.
«Ты помнишь свой первый полёт? Мой первый был с Джорджем, и это было страшно, но...»
«Однажды мы с Джорджем ходили выбирать мне одежду в выходной...»
«Джордж рассказывал мне...»
Джордж, Джордж, Джордж.
Хартманн выучил это имя наизусть, от буквы до буквы, от звука до звука, от слога до слога. Знал и раньше, слышал и раньше, но сейчас — особенно. Особенно много, особенно часто и особенно раздражающе.
Например, Кристофер снова вспоминал о той штуке под названием «чай», что по словам ангела грело руки, душу, сердце, но обжигало язык. И даже при рассказе об этом Кристофер вспомнил этого ублюдка.
«Хрен с ним, я создам новые воспоминания для Кристофера, где мы пьём эту хуйню вместе. Этот Джорджеобразный не лишит моего ангела небольших радостей», — так думал Хартманн, и именно поэтому снова решился на то, чтобы стащить это чудо у кого-нибудь из ближайшей деревни.
Только вот чем больше демон слушал от куколки про Джорджа, тем больше он думал, что тот не считает своего бывшего друга плохим. Как будто Крис считал, что он хотел как лучше.
У Хартманна дёргался глаз и дрожали ноздри при очередном глубоком вдохе в попытке не раздражаться, но он молчал. Пусть куколка думает так, как он хочет думать. Может, от этого ему будет легче на душе. Может, может...
Но это неважно. Пока неважно.
Пару раз Харт уточнял у кудрявого, как именно выглядит чай, чтобы не спутать его с чем-то другим, а потому с большим энтузиазмом отправился на долгожданные поиски.
Забавно, что подобная рутина с попытками утешить Кристофера сейчас имела гораздо большую важность, нежели то, что им нужно скрываться (если это вообще возможно в их случае) и искать убежище.
Кристофер всё чаще сидел неподвижно в одной позе и смотрел в никуда, а потому стал проще переживать моменты отсутствия Хартманна, иногда даже не замечая этого. Нельзя сказать, что последнего это не беспокоило. Ещё как. Но — вот что странно:
Было облегчение. Неправильное и искажённое. Горькое. Ядовитое. Это было настолько мерзко, что Харт не позволял себе думать об этом. Это было настолько мерзко, что ему становилось тошно от самого себя.
Кристофер стал говорить мало, зациклившись в своей голове на чём-то. И тишина душила. А если он и говорил, то говорил о Джордже, а это было ещё хуже его молчания.
И было облегчением, странным и изломленным, вот так вот на время отвлечься. Хартманн ненавидел себя за эти мысли, что ему может быть по-настоящему хорошо без Кристофера, но и отрицать этот факт он не мог.
И вот — в тяжёлых думах он летел.
Оказавшись в деревне, Хартманн, естественно, не переживал о том, что его увидят. Он заглядывал в окна чужих домов, ища так называемый чай и прислушиваясь к разговорам людей.
Ему тоже было интересно, как живут эти существа, ведь... Ведь не так уж сильно они и отличались друг от друга, да?..
«Ведь я же тоже был...» — Харт оборвал себя на этой полумысли, не дав ей развиться. Не сейчас. Не здесь. Не время.
Но когда? Где? Возможно, никогда. Возможно...
Неважно.
Какое-то время демон шатался туда-сюда, все ещё не совсем понимая, как должен выглядеть чай.
В какой-то момент у Хартманна снесло крышу, а потому он и вовсе начал браниться налево и направо. С его розовых уст слетало столько грязи, что он мысленно благодарил свою суть за умение быть невидимым и неслышимым для людского народа.
Хартманн был готов сдаться, но не мог. Он правда не хотел возвращаться к Кристоферу с пустыми руками, будучи убежденным, что на подсознательном уровне ангел ждал от него чего-то особенного.
Решив понаблюдать за детворой, он устроился на ступеньках чьего-то дома, потягиваясь и внимательно следя за тем, куда отлетает мяч.
Заметив, что старшие задирают младших и не дают играть в мячик должным образом, Хартманн решил немного побесить этих противных парней. Махая указательным пальцем левой руки из стороны в сторону и не давая старшим детям забить мяч или даже просто пнуть его, он ехидно улыбался.
«Всё же я подлец от природы».
Да, стать демоном явно было его судьбой, не иначе. Об этом можно было бы поразмышлять, если бы не одно «но».
В какой-то момент Хартманн услышал за спиной звуки поворачивающегося ключа в замочной скважине. Он не стал вставать или поворачиваться, поскольку его все равно не увидели бы, но... Но в какой-то момент из-за двери показалась женщина с подносом в руках. На подносе были чашки с какой-то жидкостью, а ещё из них валил какой-то пар или жар, от которого Хартманн пришел в восторг.
«Похоже на дым», — подумал про себя демон.
Слегка прихрамывая, она подошла к толпе этих самых детей, что играли в мяч, тихонько предлагая им чашки с неизвестным содержимым.
Лишь через несколько секунд до ушей Хартманна дошли слова женщины, предлагающие выпить чаю.
Распахнув свои глаза, он тут же подскочил и, подбежав к толпе, стал разглядывать оставшиеся на подносе чашки.
Странная красноватая жидкость, которая явно была теплой, обжигая... Душу, сердце и язык. В точности, как его куколка и описал. Отлично.
Пока его внимание привлекал так называемый «чай», он не успел приглядеться к женщине, которая стояла напротив него.
Взглянуть на её лицо его заставило ничто иное, как возгласы детей с благодарностями «тётушке Кларе».
Хартманн затаил дыхание. Всё его естество, всё тело, буквально свело, а руки задрожали. Он уже слышал это имя раньше, верно? Укусив себя за нижнюю губу, Хартманн тихонько поднял голову. Медленно так.
В миг напротив него оказались побледневшие с возрастом голубые глаза, такие похожие на его собственные, с морщинками, белые губы с опустившимися уголками, уставший от жизни взгляд. Кое-как собранные волосы в пучок. Платье и накинутая сверху лёгкая курточка.
Последнее чуть удивило, прежде чем Хартманн оглянулся и увидел опавшие оранжево-красные листья. Осень. Сейчас осень. Точно. Об этом так легко забыть, когда ты...
Не чувствуешь. Не в привычном смысле или понимании. А в... привычном ли?
Честное слово, от таких мыслей голова начинала раскалываться.
Хартманн чувствовал, как ему хочется провалиться под землю, он чувствовал, как все самые ужасные догадки постепенно подтверждались. Эта женщина воочию оказалась для него тем самым страшным кошмаром.
«Это всё правда, правда, правда...»
Клара существовала. Более того, она была жива. А это значит, что все те видения были не просто плодом воображения демона.
В груди защемило. Йокнуло там, где сердце было и должно было быть до сих пор. Он почувствовал, как весь мир сузился до него и до этой женщины. До Клары. До... сестры.
Хартманн прыгнул. Вцепился, прижался, стиснул зубы, проглотил ком в горле. Руки его обвили талию, а толстые ладони легли на спину, пальцы заторможено провели по ткани, сминая её. Он уткнулся носом в грудь и сам не заметил, как вздохнул так натужно, что чуть не задохнулся. Так вздохнул, что даже не заметил, как в глотке застрял всхлип.
Харт ожидал, что Клара погладит его по спине, как в те старые времена. Поцелует в макушку. Скажет, что нужно дышать. Прижмёт к себе. Пообещает, что всё будет хорошо.
Вместо этого его сестра вскрикнула и выругалась. Это было так внезапно, что Хартманн тут же отпрянул.
Оказалось, что Клара споткнулась, выронила поднос и разлила чай на туфли.
«Она... она не видит же меня. А чувствует... как ветер», — вспомнил Хартманн и почувствовал, как осознание облило его холодной водой. А вот горячей — Клару.
Демон вздохнул. Более спокойно и более нервно одновременно. Опустился на корточки, пока дети подбегали и помогали «тётушке Кларе», что шипела сквозь стиснутые зубы и жаловалась на собственную неуклюжесть.
— Всё у меня из рук валится, — смеялась Клара, но вымученно. Горько.
Хартманна никто не видел, и всё же он чувствовал себя не в своей тарелке, так что он отвёл глаза от старшей сестры и обратил взор на чайную лужу. Там отражался он, конечно. Или, скорее, его двойник. Даже через затемнённую жидкость Харт, сам от природы, бледный, был словно чистый мел. И глаза — красные, воспалённые, от только что недавно пролитых слёз. А синяки! Дьявол, синяки под глазами от каждодневной усталости и стресса.
Харт шмыгнул носом, вытираясь рукавом чёрной кофты. Сглотнул и чуть придвинулся. Поближе к сестре. Она снова вздрогнула, как от ветра.
— У меня тоже всё валится из рук, — прошептал демон и положил голову на плечо к Кларе. Он слегка почесал щёку, чувствуя, как по ней снова бежит слезинка. Не громкая, просто тихая, лишь с прерываемым шмыганьем.
Он сидел так, неподвижно, глядя в пустоту и ни о чём не думая очень долго. «У тебя... опять «эти»...», — сказал бы куколка сейчас. Но куколки здесь не было. Были только он и она. И Харт смог прийти в себя, лишь когда Клара поднялась, а он со стуком упал на асфальт головой. Не то чтобы больно, но достаточно неприятно, чтобы очнуться.
Демон мог бы и сейчас поразмышлять о том, что это заслуженно, но вместо этого быстро поднялся и вспорхнул вслед за Кларой, что пошла наводить новый чай, вернувшись в дом.
Хартманн встал посреди прихожей и почувствовал, как все органы внутри будто перевернулись, существующие и нет. Всё такое... знакомое. Родное.
Харт вздохнул и не смог выдохнуть. Не то что бы ему нужен был воздух в первую очередь, но — и всё же дыхание спёрло. И в горле, и в грудной клетке, и во рту, и в носу. Он коснулся обоев. Кончиками пальцев, аккуратно, будто трогал священную реликвию. Бумага покрылась пылью и в каких-то местах оторвалась. И всё же с любовью Хартманн собирал кожей грязь и песчинки. Было шершаво, сухо, однако...
Однако — ох уж это большое «однако», покрытое такой же пылью.
Деревянный пол скрипел с каждым шагом, однако этим голосом пел знакомые с детства песни.
Свет слегка моргал, однако выглядело не заброшенно или страшно, а почти утешающе.
Некоторые полки покосились, однако в этом было что-то такое до боли знакомое, что Харт лишь шепнул тихо: «Извини, что не починил».
Клара, включающая конфорки и гремящая посудой, вдруг остановилась, словно услышала, однако уже через минуту звуки возобновились.
И только тогда демон смог сделать выдох.
Летел сюда он в полном здравии, а теперь ноги его подкашивались, и голова кружилась, к тому же. Мысли спутанные и, можно сказать, ниочёмные. Было лишь «я это помню», «я здесь был», «я это видел».
«Я здесь жил».
Дом и так был не новым, а теперь его совсем скосило после ухода Хартманна.
Он уже сбился со счёта, сколько раз он вздохнул с тяжестью, прекрасно зная, что теперь ему-то этот воздух и не нужен.
Нога его, едва державшаяся прямо, задела одну из бутылок, и демон сам чуть не упал всем телом. И всё же он удержался, вовремя схватившись за стену, царапая обои ногтями. Хартманн медленно опустил голову с мягко прикрытыми голубыми глазами, будто не желая смотреть на то, что он и так подозревал, что был за предмет. Пахло как из бара Берни — настолько сильно так било в нос привычным запахом. Стекло не разбито, этикетка чуть стёрлась, но Харт разобрал слова на немецком.
От нервов у него всё пересохло, и он облизнул губы, прежде чем пойти дальше. И, чёрт возьми, он не мог поверить, что так долго шёл по всего лишь прихожей. Хартманн чувствовал себя сейчас таким бессильным, что думал, что упадёт прямо тут, потеряет сознание, заплачет во сне и проснётся в холодном поту.
Он мельком взглянул на дверной проём, ведущий в кухню, всё ещё тяжело опираясь на стену... и прошёл мимо, свернув в сторону своей старой комнаты. Лишь мимоходом Харт бросил Кларе, не надеясь ни на ответ, ни вообще на что-либо, но просто чтобы душа, его испорченная, искалеченная, сломанная, виноватая, пульсирующая не жизнью, но чем-то остаточным, чем-то, что ещё знало, что такое любовь, душа была хоть на маленькую часть и долю чиста. Она у него, душа, была покрыта грязью, пылью и оружейным порохом, прямо как эти стены, как этот потрёпанный трагедиями дом, и всё же Харт хотел, чтобы у него внутри осталось что-то человеческое там, где этому уже тесно и нет места:
— Если бы я знал, я бы не ушёл.
Если бы, если бы, если бы.
«Я хотел помочь. Я думал, что много заплатят».
Хартманн вошёл. И тут же осел на пыльный ковёр своей комнаты. И теперь не сдерживался.
И он зарыдал, обнимая себя. Грязно, уродливо, но тихо. Не надо, чтобы сестру беспокоили глупые призрачные отклики, которых и быть-то не должно, но они есть.
Но он всё равно плакал. Хватая ртом воздух, глотая пыль и щурясь от слёз и темноты в комнате.
Хартманн потянулся. К тому, что раньше странным образом утешало. К куклам.
Он обращался с ними нежно, ещё когда Клара ему в детстве наставляла: «Они фарфоровые, хрупкие, легко бьются». Ещё когда говорила: «Извини, что у меня нет денег тебе на нормальные игрушки, и я просто отдаю тебе свои». Ещё когда шептала: «Надеюсь, ты не обижен».
Нет. Нет, Хартманн не обижен.
Он всхлипнул тихо, заглядывая в эти искусственные серые глазки черноволосой кудрявой девочки в простом белом платье. У неё мягкие губы, пусть и фарфор. Розовые такие. У самого Хартманна губы задрожали, и он их укусил, чтобы не завыть, как скулит пёс ночью без хозяев.
Он убрал локон вьющихся смольных волос с лица куклы, а потом медленно, будто стесняясь самого себя, прижал к себе. В объятия, а потом — в губы.
Они холодные.
Конечно.
И всё-таки ему казалось, что в ответ ему ответили теплом. Или Хартманн совсем тронулся умом.
Он засмеялся. Смех сквозь слёзы.
Вместо чая Хартманн взял эту куклу. И пока он летел — он даже не думал, что скажет ангелу при встрече. Это и неважно. Плевать на чай. Кристофер поймёт.
Когда он вернулся назад, Кристофер уже сменил положение, потому что прошло несколько часов.
— Привет, — поздоровался ангел и легонько махнул рукой из окна дома. Голос его немного хриплый, а глаза серые чуть усталые, словно сонные, хотя Хартманн уже догадывался, что его куколка просто плакала. В очередной раз.
Он прикрыл глаза и смахнул с собственного лица измотанность, спрятав за спиной фарфоровую куклу, и чуть прокашлялся. Не хватало Кристоферу выслушивать и его расстройства. Он и так натерпелся.
И всё-таки... почему его пальцы побелели до костяшек, сжимая куклу у горла?
Прямо как...
Харт качнул головой и ослабил хватку.
А затем ступил в дом, складывая крылья. Пару перьев опало, но демон не обратил внимания, вместо этого подходя к ангелу. Он склонился к нему, медленно отложив куклу в сторону.
— Привет, — сказал он и прижался губами ко лбу. Не страстно. Тихо, с нежностью, с накопленной тоской и усталостью. Кристофер вытянулся к нему навстречу, как зверёк к ласкающей руке. Почти также тяжело, сквозь боль.
В голове мелькали кадры. Неподобающие, грязные. Мерцающий свет, грязная плитка, кровавые руки, верёвки, тепло между ног, рычание и всхлипы, нож и глубокие поцелуи.
Хартманн зажмурился и закусил нижнюю губу. Он отстранился, поднял голову, запрокинув к потолку. Вздох — и рука, толстая, прижала Криса к груди, зарывшись в его кудри. Пальцы медленно скользнули по голове, и Харт чувствовал, что это единственное, на что он имел право в сложившейся ситуации.
Кристофер поднял на него взгляд. Невинный и ничего не знающий. Наверное, к счастью. Но также в этой серой радужке сквозила неуверенность. Робость. Интересно, к чему?
— Что-то случилось?
Да.
Но сказал Харт вслух совершенно иное:
— Ничего, всё хорошо, куколка.
Не хорошо. Но это необязательно ему знать.
Хартманн отпустил ангела и присел рядом с ним.
И Кристофер начал говорить. Но, увы, сам Харт слушал его вполуха. Он говорил что-то о том, что выходил в город, просто смотрел за людьми, что-то о птицах, что-то о детях, что-то снова о людях...
Голова у Хартманна была забита не тем. Там, словно гвоздём были прибиты таблички, что накладывались одна на одну, и ни одна из них не была ни лучше, ни менее ужасной:
«Я был человеком, у меня была старшая сестра, у меня была жизнь».
«Я воевал и убивал».
«Я умер и воскрес как демон».
«Не было никакого падения, я был демоном сразу после смерти».
«Кристофер тоже был человек».
«Я убил его. Я изнасиловал его и пытал».
Хартманн скривился.
— У тебя всё нормально?
Демон моргнул. И обернулся к своему ангелу.
— А? Да, всё нормально.
Однако, когда Кристофер в знак утешения или заботы или чего-то ещё сжал его плечо, слегка сдавив, то Хартманн отдёрнулся, как от огня. И так резко вздохнул, что, казалось, потеряет сознание прямо сейчас.
Он не имел права прикасаться к своей куколке. Не после всего.
Хартманн, будучи демоном уже так долго, впервые по-настоящему ощутил себя плохо. Грязно. Если бы в его животе была еда, его бы стошнило и вырвало, потому что сейчас его скручивало так, что это было невыносимо. Невыносимо мерзко и отвратительно. Невыносимо больно.
Просто невыносимо. Во всех мыслимых и немыслимых смыслах.
Крис нахмурился. Он выглядел обеспокоенным, и Харт не мог его за это винить. Но для него, пусть для его ангела, всё будет так, как есть сейчас. Пусть для него всё будет хорошо.
— Извини, — слегка улыбнулся Хартманн, — просто стресс.
Не просто. И Кристофер смотрел недоверчиво. Не веря. Но на этот раз он промолчал и просто кивнул. Хорошо. И руку медленно убрал. А потом продолжил рассказ.
Только теперь это было иное. Теперь Крис вспоминал былое. И Хартманну хотелось закрыть уши руками, лишь бы не слушать и не слышать про «Джордж это, Джордж то». И если раньше Хартманна пробирала тоска, то теперь он чувствовал, что вскипал, как чайник на плите у Клары. Сердце билось в ушах гулко. И хоть он был рад, что тошнота одна прошла, его совершенно не радовала перспектива вырвать от неприязни к одному очень конкретному ангелу. И как такой... человек умудрился заслужить место на Небесах?
Разве ангелы не должны быть добрыми? Всепрощающими? Понимающими? Да и, в конце концов, верными? Каким образом вообще определялась эта святость?
«Какая всё-таки это глупость, — внезапно подумалось Хартманну, и мысль эта была не столько назойливой мухой, сколько осознанием, которое должно было прийти давным-давно, даже если он и не блистал умом. — Какая же это всё-таки глупость: если бы я действительно пал, неужели нелогично было сохранить воспоминания об этом? Разве не в этом был бы смысл существования как «павшего ангела»: знать свой грех? — и чем больше он думал, тем больше несоответствий то тут, то там. — И если ангелы падают, то почему одних подвергают падению, а других — казни? По какому принципу это определяется?»
Конечно, всё приходило и складывалось в одно: «Потому что нет никакого падения. Есть просто сборище мертвых людей, страдающие амнезией и закинутые в два противоположных уголка жизни после смерти».
Но Кристофер прервал его размышления, на этот раз положив руку ему на грудь. Хартманн заметно напрягся, затаив дыхание. Он старался не дёргаться, но, кажется, его моментально выпрямленная спина уже сказала достаточно, если не больше.
— У тебя сердце стучит, — заметил Крис.
Демон попытался улыбнуться своему ангелу и сам положил ему руку на грудь, почувствовав размеренное сердцебиение около грудной клеткой под серым свитером:
— У тебя тоже, куколка, — хихикнул Харт.
— Но не так.
На это Хартманн не нашёлся, что сказать. Что можно сказать в этой ситуации? Ему в целом весь этот день казался настолько сюрреалистическим, что он сомневался, что это не просто сон. Но нет, всё происходило наяву, и он явно не сходил с ума, хотя в таких условиях хотел бы именно второго.
— Скажи, тебя что-то беспокоит?
Харт хотел отшутиться, он подпёр подбородок рукой и прикрыл глаза с улыбкой. Тем не менее шутка вышла... неудачной, если выражаться мягко:
— Да, беспокоит твоя безграничная влюблённость в того, кто при подвернувшейся возможности сдал сразу же.
Кристофер распахнул глаза, как будто только-только проснулся. Он замер с открытым ртом, но слова не выходили из его глотки. А вот из Хартманна — ещё как, с лихвой, можно сказать:
— Нет, правда: Джордж принял тебя таким? Джордж поддержал? Джордж нашёл тебе укрытие? Джордж нашёл тебе матрас? О, вытирал ли Джордж твои слёзы и успокаивал? Сдерживал ли свои чувства ради тебя? Может быть, он искал твой любимый чай целый день? Просто чтобы ты хоть чуть-чуть порадовался?
— Харт... — Кристофер протянул руку, но демон хлопнул по ней вместо того, чтобы взяться, и отодвинул в сторону. Небрежно и грубо, потому что сейчас Хартманн был тикающей бомбой: только раньше было «Джордж-Джордж-Джордж», похожий на «тик-тик-тик», а теперь таймер будто подходил к нулю, и ритм становился быстрым, громким и агрессивным. Ещё чуть-чуть — и он взорвётся, и как остановить самого себя Хартманн не знал.
— Всё, что ты делаешь сейчас — это... это плачешь или ноешь. И только сейчас ты забеспокоился, какого мне? До этого ты просто сидел неделями и пялился в стену. О, и рассказывал, какой Джордж охренительный, точно, как я мог забыть?
— Хартманн, — более твёрдо начал Крис, приблизившись к нему, но демон лишь махнул перед его лицом ладонью, будто отмахиваясь от насекомого в жару. Так и слышалось «тик-тик-тик». Тик-тик. Тик.
— Нет, скажи, может, мне вернуться за этим твоим Джорджем? Небось и трахается он лучше?
Бум.
— Хартманн! — уже вскричал Кристофер и схватил его за плечи, причём так, что ему казалось, что из него вытряхивали душу. Может, так оно и было. — Да что с тобой? — он слегка толкнул демона в грудь двумя ладонями, словно в попытке привести в чувство. — Что на тебя нашло? Ты... пропадаешь целыми днями, ты отстранился, зачем-то принёс эту дурацкую куклу, а теперь кричишь на меня, хотя никогда раньше так не делал. Харт, я... — он помолчал немного, пытаясь сформулировать мысли. — Я ведь... не ревную тебя к Конни, например. Я не думаю, что Джордж хотел зла, он просто...
Харт смотрел на руки, вцепившиеся ему в ткань, на эти тонкие пальцы, на эти нежные локти, на эти изломанные плечи. И вправду словно кукла. Красивый и как будто ненастоящий. Не из этого мира.
Демон медленно поднимал взгляд с рук до грудной клетки, от грудной клетки до... шеи. Белая линия, неровная, но кольцевая, теперь выглядела не как что-то красивое, а как трещинка на кукле. Как отваливающиеся осколки, словно скорлупка от яйца. И Хартманну не нужно было целоваться с ангелом, чтобы увидеть, как лезвие ножа впивалось в эту меловую кожу, как хрустели кости, как визг, переходивший в крик, а он переходивший в ор, стихал, чувствовать слёзы на чужом лице. Он и так это знал. Он и так это видел. Частично, конечно, но не нужно было быть гением, чтобы понять, кто, как, зачем и где это сделал.
Харт опустил глаза и более мягко и ослабленно обхватил руки Криса, словно в полуобъятии. Был фитиль и огонь. Слабый сначала, пока не разжёгся. Но вот ниточка сгорела, и Хартманн, как и эта маленькая верёвочка, скрючился в чёрную массу, сгорбился в самом в себе и в своём собственном омерзении к своей же собственной персоне и личности. Он сложил руки на поджатых коленях и шумно вздохнул.
Он устал. О Бог, о Дьявол, о кто угодно, кто слышал, как же он устал. Он не был ни полноценным взрослым, ни особенно сдержанным человеком, ни даже реальным демоном, как выяснилось, но он чувствовал себя ребёнком, который долго кричал и плакал, потому что он сделал что-то поистине ужасное, а потом умотался и просто не захотел видеть буквально никого. Без исключения.
Никогда. Никогда Хартманн. Никогда Хартманн не ощущал себя настолько потерянным.
— Извини. Мне... мне нужно подумать.
Кристофер поджал губы.
— Мне тоже.
И, так уж вышло, что через минут десять Крис куда-то ушёл, а Харт прижимал к груди фарфоровую куклу. Целую, но умирающую от банальной старины.
И, кажется, он был прав с самого начала.
Хартманн не справлялся.