I.
Кусты за шерсть цепляются, репейник на боку остаётся. Под глазом чиркает острая ветка, и приходится зажмуриться, чтобы одноглазым не остаться. Лапа тут же с коряги соскальзывает, но мысль одна лишь набатом бьет: бежать, бежать, бежать. Больно их много, чтобы драться, ещё и с факелами.
— Вон он, побежал!
Совсем рядом свистит стрела, с треском в кусты падает, и волк, тихо рыкнув, бросается в сторону. Только бы добежать до того дерева, только бы добежать – и останутся позади и лучники, и разъярённые люди...но из кустов рядом выскакивает всадник, и Серый боком чуть на землю не падает, остановившись да по грязи с травой лапами заскользив. Тут же прыгает он назад, да только врезается в землю с лапой ещё одна стрела. Неужто окружили?
— Огромный какой, — выступает вперед молодец и чуть ли не в самую морду тычет факелом. Оскалившись, рычит волк и, резко вперед бросившись, зубами палку перехватывает, чтобы в сторону отбросить.
— От дурная зверюга!
Треща хищно да поднимаясь от самой земли, будто расцветает цветок диковинный, перекидывается пламя на кусты, а оттуда – на ветки ели. Всадник, что за спиной, резко в толпу своих уходит, не то хвост подпалит лошади. Среди людей уж и шёпот идёт – точно чудище разумное, перевертыш, как-никак, кто ж из зверей обычных ещё пожары устраивает...а пока, открытием своим ошарашенные, шушукаются люди, да пока вновь не натянулись тетивы, резко волк разворачивается, чтобы прыгнуть прямо через горящий куст. Да только давно не было дождей и далеко река – сухие листья, иголки, да и древесина так полыхают ярко, что даже не сразу он понимает, что делать, лишь бешено оглядывается, зубы острые скаля. Но лес, тот особенно, что поблизости от древа многовекового да таинственного, на то и лес, что в нем сгинуть трудно, коли водишь дружбу с тем, кто связан с особыми силами. Краем самым глаза замечает волк воронью фигуру в ветвях ели, и в тот же миг огонь перед ним расступается, словно двери светящиеся отворяются, и по вмиг остывшей земле бросается он прочь. Сзади доносится крик всадника – должно быть, следом рванул, да только стена из огня уж закрылась. Отблески на деревьях впереди еще ярче становятся, и волк, не особо поняв, останавливается, чтобы обернуться да увидать, как пламя, еще выше став, сомкнулось в кольцо.
«Остаться надо было, — корит себя волк, на согнутых лапах ближе подходя да ощущая, как в одно время и тянет назад, и опутывает сетями своими липкими душу его страх. — Как же он там, молодой ведь ещё совсем, ой, дурная моя башка...»
Даже о Кощее, который эту башку ему и снесет, если что случится, не думает он, лишь поднимает голову, уши навострив. Ничего не видать сквозь огонь, один треск да шум, из которого вдруг крик мужской вырывается. А за ним ещё один, и еще...
— Мальчишка-то колдун! Убей его, Богдан!
Однако и этот возглас переходит в вопль громкий, что затем затихает, среди треска горящего дерева лишь хрипом погаснув, и поджимает волк уши. Неужто победят? Но вот резко падает кольцо из огня, уходит в землю, оставив лишь стволы чёрные, голыми торчащие, да дым. От резкого запаха, что в нос бьет, морщится Серый, но тут же бросается туда, где миг назад пламя танцевало. И на краю чёрного круга выжженого останавливается, лапу раненную поджав. Лишь тела лежат на земле — кого стебель колючий проткнул, кого клинок, одному так и вовсе камнем пробило голову. Чуть поодаль и конь на земле лежит. Стоят только двое, посередине почти, невысокая фигура в чёрном да каменная статуя с ножом в кулаке зажатым. Качнув головой, подходит волк ближе, через пятно кровавое переступив.
— Спасибо, братишка, — тычется в ладонь мокрый нос в касании таком родном да знакомом, и лишь тогда выходит Володар из ступора. Юноша дышит тяжело, мрачным взглядом поляну окидывая, а после, словно вспомнив что, резко разворачивается да берет морду друга в ладони, разглядывая со всех сторон.
— Ты цел, Серый?
— Цел. А вот ты б не подоспел – не был бы, — по звериному обличью трудно наверняка угадать, улыбается ли он, но колдун-то знает, что улыбается, по голосу слышит. Тычется нос уже в щеку. И от него горелым пахнет, а ещё холодом, хоть сам он и тёплый. Да и холод этот не зимний – загробный, страшный, но оно и неудивительно – колдовал ведь.
— Ты сам-то цел?
— Да, — выдыхает Володар после недолгой заминки и поднимается, пошатнувшись да за загривок Серого придержавшись. Волк приглядывается – бледен, и тут же вздыхает, лбом настойчиво в бок уперевшись.
— Давай, садись-ка, Володь, до дворца подброшу. Ослабел ты совсем, в такой-то битве. Долго молчат они. Серый не гонит – так, трусцой-трусцой, трудно ведь будет братишке держаться за его шерсть, коль он галопом припустит. И лишь когда почти незаметно темнеет вокруг трава, а деревья сильнее ветви закручивают, первым голос Володар подает, глядя задумчиво другу в спину.
— Выходит, Серый, я убил их.
— Выходит так, — волк ещё шаг замедляет. Впервые ведь, кто его знает, как кровь молодая отреагирует, может, засмеётся он сейчас, а может, и заплачет...но голос на спине только хмыкает тихо.
— Вот и пусть так. Они за тобой гнались, убить хотели – сами это же и получили. — проходится ладонь по серой шерсти, и волк ненадолго прикрывает глаза, позволяя присутствию самого близкого своего существа себя утешить да тревоги отогнать. А смотри-ка, не сорвался. Видать, хороший Кощей учитель, ещё б не дрался да нравом скверным не обладал – цены б ему не было.
— А Кощей, я думаю, — невольно у Серого дергается ухо. Вот как будто знает он, о чем волк думает, вот как будто он в самой голове. — На меня злиться не будет. Он и ради меньшего полчища голов бы сложил.
— Коли будет, я нос ему откушу, — с тихим смехом Володар треплет друга за ухом и наклоняется, чтоб обхватить за шею.
Уж виднеются впереди темные стены дворца, но не к заросшим колючими стеблями вратам Серый направляется – огибает их, проскакивает меж двумя ёлками и над ручьём тонким, что каждый день узоры берегов своих меняет, и направляется прямо к стене. С грохотом раздвигаются камни, проход открывая, скрытый от взоров чужих, стоит только Володару руку вскинуть, другой ухватившись покрепче, и тут же смыкаются за ними, становясь друг к другу ровными рядами. На конце коридора короткого уже мерцает тусклый свет местный, и выходит волк с колдуном на спине во двор внутренний. От стука последних камней, что снова в стену ровную смыкаются, у скелета потемневшего, что у самой стены небрежно отброшенным светлеет, челюсть падает с тихим стуком, но на некогда славного воина даже не смотрят. Серый ко входу в замок направляется, а Володар лишь косится на тень серую у высоких дверей. Поклонившись, безликий слуга, один из тех страдальцев, что обречён в обмен на колдовскую помощь и за веру свою в вечное услужение, тает в воздухе.
— Докладывать поди побежал, — судя по голосу, усмехается волк, мотнув в ту сторону, где несчастный стоял, головой. — О твоём возвращении.
— Это Кощеев приказ, — Володар, соскользнув с волчьей спины, на миг за шерсть придерживается, пока Серый голову поворачивает и наблюдает. — Когда я ухожу и когда возвращаюсь, все он знать хочет.
Со скрежетом перед ними расходятся в сторону чёрные двери, и ступают друзья в один из больших залов с темными сводами, до которых свет не достает. Тут костей валяющихся нет, не то, что во дворе – все те, что не пошли на украшения или для целей колдовских, Кощей давно приказал вынести. Ещё один бесплотный слуга, что у стены покачивался, в воздухе растворился с поклоном.
— А этот чего? — волк поближе держаться старается. И не от того, что страшно, а так, на всякий случай. Все же сильны были те люди, да и сотворил Володар такое...ещё упадёт, так хоть за шерсть схватится. Но шаг молодого колдуна уверенный, разве что губы плотно сжаты, и точно Серый знает – гадает, а точно ли не разозлится Кощей...
— Боятся, — пожимает Володар плечами. — Уж шесть лет минуло, Серый. Не беззащитный я уже детёныш.
Оно и правда. Уже не запуганный он мальчишка, которого некогда, перепуганного да дрожащего, привел Серый ко дворцу владыки, а юноша сильный, взрослый почти. Уже и серьги в ушах, и одеяния чёрные, и волосы волнами спускаются ниже плеч. А ведь только вчера он, казалось, к боку тёплому прижимался и в объятиях названного брата прятался от криков птиц ночных и жестокости учителя, только недавно, чтобы на спину Володара подсадить, волку наклоняться приходилось, а теперь что? Теперь и сам, коли надо, вороном взмоет ввысь...да только не время для раздумий – зажигается свет у высоких дверей в конце коридора за поворотом, костями украшенных, и с грохотом они распахиваются, впуская чародея и волка в самое сердце мрачной крепости. Здесь его трон стоит, из железа сделанный и украшенный камнями да костями побеждённых, с высокой рогатой спинкой. И свет другой, и пахнет иначе, да и так холодом магическим пробирает, что Серый в первый раз чуть сам не затрясся. Тени же стражника не видать – как доложил, так и растворился, должно быть, услыхал шаги в коридоре. Как только входят они, и волк, и чародей синхронно наклоняют головы. Гневить владыку неуважением – то себе дороже.
— Я уж думал, не решишься. Оставишь их в огне самих помирать аль томиться, — прокатывается по зале бас хриплый, глубокий, эхом отдаваясь от стен, и плавным жестом Кощей закрывает дыру, что в воздухе зияла, будто окно. Покосившись на Володара, видит Серый: бровью дернул. Ну еще бы – выходит, наблюдал за ним учитель. Тут же, повинуясь жесту властному, колдун ступает ближе, плечи расправив. Волк снова замечает – смотрит внимательно, а ведь мальчишкой подолгу глядеть не то, что в глаза, в одну только сторону Кощея не мог.
— Не серчай, учитель. Я ведь им по заслугам задал, — ставит Володар ногу на одну из ступенек, ровно спину держа. Серый же так и мнётся в стороне, так, поджимает иногда лапу, да тут же обратно ставит. Ещё перед костлявым слабость свою показать, хоть он и не смотрит...
— А я и не серчаю, Володар, — от протянувшейся руки ученик дергается едва заметно, резко вдыхает и голову опускает, но та лишь ложится на подбородок и хлопает легонько. Волк же, морду приподняв, скалится – запугал, старый, парня совсем, от любого его жеста шарахается. Но нет в глазах Бессмертного ни ярости, ни упрека, да и на губах сухих только ухмылка, бить, стало быть, не будет. От подбородка пальцы его дальше скользят, откидывают с плеча отросшие локоны и на ткань одежд ложатся, надавив слегка. Покорно подходит чародей ближе, аккуратно руки кладёт на темные ткани и украшения, ближе прижимаясь. На спине сквозь тонкую рубаху холод колец чувствуется отчётливо, но Володар лишь ненадолго глаза прикрывает.
— Мы с тобой, Володар, не для того на свете живем, чтобы о жизнях их беспокоиться, — снова прохладное стали и серебра касание, гладит владыка ученика по спине, приобняв. Уши подняв, Серый наблюдает: не уловка ли это, не проверка ли на слабость ненужную? Но Кощей лишь ухмыляется, на него взгляд бросив косой, и поворачивает голову, что-то хрипло на ухо Володару шепча.
— Мы куда выше их стоим, воронёнок, — продолжается гулкий шёпот, и Володар глаза открывает, взглядом по одной из деталей украшения проходясь. Уж не кость ли это посеребрённая... — И коль суются они туда, куда не следует, да нам мешают, не стоит о них печалиться – заслужили. Да и сам ты знаешь, чем больше убиенных на Руси, тем больше в моих владениях подданных. Так что ты уж не переживай, что жизни кого лишил, изумруд мой драгоценный, а уж за друга верного...
И вспыхивает в голове, словно язык пламени, до неба достающий, мысль: ловушка, как есть – проверка. Тут же, ладонями в грудь уперевшись, отшатывается от Кощея чародей, гордо вскидывает подбородок и смотрит прямо в глаза. Не терпит учитель нежных чувств, а ежели и стерпит, то никогда не скажет о том вслух, да ещё и в присутствии волка. И стоит только ученику заговорить, довольно щурятся золотые глаза его.
— Речи свои сладкие да шёпот хитрый для девиц побереги, — ох как любил Кощей эту ухмылку, жёсткую, довольную, ту, с которой глядят победители. — Я о содеянном не жалел и не буду. Очень уж недоволен был бы я, если б с Серым они что-то сделали, потому и решил проучить поганцев.
Жестом отточенным поправляет Володар волосы и голову склоняет вбок, а Серый уши прижимает. Да уж, и правда сильно поменял его Кощей.
— Значит, правильно я тебя растил, Володар. Уж надеюсь, вскоре будешь ты лучшим из чародеев. Только бледен ты больно, — и снова по небольшому лишь жесту понимает Володар учителя, кланяется коротко и сходит от трона, руки сложив за спиной. — Отдохни-ка иди. А ты, Серый, останься.
Повернувший было к чародею морду, замирает волк. Больших усилий ему стоит на Кощея взгляд перевести, а не высматривать, в порядке ли его братишка названный. Повинуясь и изо всех сил лапу стараясь не поджимать, подходит волк к трону Кощея. И оба они молчат до тех пор, пока за Володаром чёрные двери не захлопываются.
— Не люблю я с псами общаться, — устало вздыхает Кощей, щеку впалую рукой подпирая, и тут же руку вскидывает. — Да погоди ж ты обращаться, дурень, думал, я не вижу? В другом облике вмиг ослабнешь, ожог по всей руке пойдёт, кто над ней колдовать-то будет? Володар? Уж пожалел бы мальчишку, ему б сил набраться...эх, живая кровь...
— Так что хотел? — теперь, выходит, можно не скрываться, и обожженную лапу волк все же поджимает, от пола оторвав. Уж очень он холодный тут, зал-то свой Бессмертный не колдует, будто топят, это тебе не покои Володара.
— Много ты видел?
— Нет. Огонь мешал, — качает Серый головой. — Но он не сомневался. Орали молодцы больно громко, что ж тут скажешь.
— Хорошо, — тихо стучат по подлокотнику трона пальцы царя, пока взгляд его задумчиво блуждает по звериной морде. Будто насквозь смотрит, в самую душу, думает волк. Не по себе все же с ним как-то. — Хорошо. Правильно воспитал, не взбунтуется. Да вот только...
И знает Серый прекрасно, что он дальше скажет. От этого сердце в груди пуще раненой птицы колотится, и видится ему, будто идёт что-то не так, и ткнется он носом в щеку уже в холодную, а голова чужая безвольно поникнет. Но мысли эти мрачные слова Кощея прерывают:
— Да вот только живая кровь.
— Убьешь? — тихо спрашивает волк, ступени трона разглядывая. А не было ли тут раньше трещин? Точно ведь были. Все ему надо до блеска, щеглу старому.
— Позже. Не нужен мне в замке вечный ребёнок. Сколько ему, шестнадцать?
— Шестнадцать, — кивает Серый. Выдох облегчённый от Кощея скрыть не удаётся, и в ответ на это слышится с трона тихий смешок.
— Вот и расслабься, пёс, рано ему ещё. Потом он ведь не вырастет более, так что подождём. А теперь иди, иди, побудь с ним, может, и поколдует. — и тут же Серый разворачивается, наспех головой кивнув, да прихрамывая, направляется к дверям. Неспокойное это место, самое неспокойное по всем дворце Кощеевом, а сколько голов тут было сложено...
— О чем с учителем говорил? — как бы невзначай, между делом Володар интересуется, платком, в зелье зелёном смоченным, по лапе проходясь. Серый невольно скулит, голову к стене отвернув, и глаза закрывает. Щиплется, колет, зато не успеет сполна того понять – вот и все, как новая. Даже шрамов нет. Эх, встретились бы они раньше...по отметинам старым, тем, что на плече, уже осторожно гладят пальцы, а сам чародей ложится рядом, поближе к боку тёплому придвинувшись. Хоть и теплее здесь, чем где-либо во дворце, нет здесь другого тепла, тепла душевного. Потому и приходил Серый сюда каждую ночь, променяв тёмное небо с яркой луной да запах лесной на братца, что так к нему прижиматься любил и от прошедшего дня в шерсти прятать лицо.
— Отчитал он меня опять. Мол, очень уж много я шастаю где попало, а должен за тобой следить, — со спины Володара ближе лапа тяжёлая придвигает. Тихо вздыхает волк, глаз не открывая. Врет он ему всё-таки, по приказу Кощея ведь врет, и остаётся надеяться, разве что, что Володар и сам все понимает, просто не говорит.
— И с чего, — пальцы перестают шрамы пересчитывать и ложатся на загривок. — Он взял, что ты – нянька моя?
— А кто его знает, Володар, это ж Кощей. Ты спи давай, утомился поди сегодня. Стихают разговоры, дыхание рядом спокойным становится, и только тогда приоткрывает сонный зверь один глаз, в окно взгляд бросая. И отсюда небо видно, что уж тут, небо да верхушки леса. Между деревьев или со скалы красивее оно, конечно, да только там он был один, а теперь...теперь пусть у Кощея в замке, но обнимают его, в нем нуждаются. А это куда ценнее даже неба сверкающего.