VII. Финал. Мальчик-дракон
От чародейской нити женщина сумела освободить ноги — ей хватило времени на спасение, поскольку и пленитель, и его юноша-орудие были увлечены друг другом. Подскочив, она кинулась прочь, и шаг её оказался лёгкок и скор на мокром, прибитом песке.
— Не может быть у тебя своего Голоса, как не может быть у этой женщины права на возвращение, — Паскаль надменно вскинул голову и повёл руками: новые нити, которые он плёл столетиями, потянулись за беглянкой.
– Паскаль! – двинулся было Лун на помощь, но и на его шею накинулась петля.
Теперь, когда он был человеком, нить порезала его кожу.
Паскаль тянул Луна и женщину к себе, как торнадо втягивает в свою занавесь весь окружающий мир.
— Не может быть у тебя Голоса, – повторил Паскаль ещё весомее, ещё надменнее и злее, – потому что ты не человек! Твоё драконье сердце рождено подчиняться, и тебе самому место в оковах. Сотни твоих братьев служили мне и выполняли свой долг передо мной, и только ты решился направить против меня свой огонь! Я устал церемониться с тобой, Лун, и сочинять тебе на потеху новые сказки! Ты перестал внимать мои словам, так внемли же действиям! Быть может, они встряхнут твою душу и оборотят её ко мне вновь!..
Нити натянулись. Женщина оказалась в опасной близости к чародею, и он наклонился, чтобы собрать её волосы в кулак. Он раздавил бы её, как бабочку, чтобы не позволить ей через людскую молву передать его тайны: все драконы, которые когда-либо держали людей в страхе, являлись сыновьями и дочерями Паскаля.
Чародей не просто тянул Луна к себе, он возвращал его за грань оставленного прошлого, пытался спеленать, снова посадить у своих ног.
Обретший невиданную силу, Лун рассверипел как никогда. Он дёрнулся в последний раз, и нить глухо лопнула. Пали в песок рубины драконьей крови. Белые крылья бросили длинную тень.
Впервые закричала женщина – голос вернулся к ней сразу же, как только чародей кинулся защищать себя. Напрасно – крепкие лапы дракона ухватили его и оторвали от земли.
Гнев точно промыл Луну разум. В один миг Лун решил, из чего он будет слагаться... Нет, не слагаться – чем он станет дышать и наполнять каждый день своей загадочной и необыкновенной жизни.
И за этим дыханием не могло последовать дыхание Паскаля!..
Лун уносил чародея ввысь, резко, сильно работал крыльями, вытягивал шею до боли, и ясно-ясно понимал: так долго, так умело Паскаль не пускал его к настоящим небесам, так жестоко играл его сердцем, через ласки проливая чародейскую, лживую любовь! Его серые скалы и стены глухой башни не были ничем иным, кроме как новой яичной скорлупой, за которой бродили мёртвые тени невиданных и желанных – Сказочных! —миров...
Расползались тучи, скатывались, падая со всех сторон от земли и обнажали круглый лоскут ослепительно-синего неба. Солнце пронизывало пустыню стрелами, иссушало до земного ядра.
Пришло Безвременье. Заполонило живой водой весь Мир до Края Земли. И не оказалось в Безвременье ни страхов, ни сомнений, ни радости, ни горечи, ни чужой воли, ни собственной.
Безвременье не имело запаха Свободы или Жизни, Силы или Слабости, оно было Безвременьем, а, значит, сочеталось только с Покоем. Оно слагалось из Покоя, и в нём обнулялось значение каждой Истины: о Труде и Терпении, об Ожидании и Неожиданности; Лун легко отпустил Зелень, Лес и Горы. Чистейший не эксперимент – душа! – он смеялся бы, умей драконы смеяться, пускай солнце и выжигало из его глаз шипящие слёзы. Безвременье перекраивало в нём Любовь в Разум, а Существование — в Бессмертие.
Женщина, оставшаяся на земле, наблюдала за Луном. Она настойчиво поставила ладонь козырьком и примерилась: получится ли возвратиться к людям за стрелой и всё-таки сразить дракона?..
Но руку отняла и отступилась.