Час четвертый. Привет, я Чудовище. Карен
Карен смотрит на черноволосого снайпера с красным, покрытым волдырями лицом и руками в пятнах химических ожогов. Ее по-прежнему колотит. Стараясь унять дрожь в голосе, она спрашивает у пленника, прикрученного клейкой лентой к стулу:
— Ну и как тебя зовут?
— Сама догадайся, как меня зовут. На кого я похож, как ты думаешь? Может, я Джейсон? Или Джастин? Или Крейг?
Карен на полном серьезе пытается сообразить, на кого он похож больше: на Джастина, Джейсона или Крейга, — и тут же одергивает себя. Слишком быстро она успокоилась, слишком быстро вернулась в будничный режим. А ведь он, этот парень, и вправду считает, что совершил доброе дело, убив Лесли Фримонта. Карен становится любопытно, когда и где с Лесли сняли скальп, и удалось ли Таре, помощнице Лесли, сбежать.
— Чудовищам не нужны имена, — говорит Люк.
— Пусть это будет моим новым именем. Привет, я Чудовище.
— Очень смешно.
— Ладно. Меня зовут Берт.
— Вообще-то, Берт, нам бы стоило тебя пристрелить, — говорит Рик.
Берт спокоен, как слон.
— Ну пристрели, если хочешь. В каком-то смысле моя жизнь уже близится к завершению, но я стою на пороге великой тайны, которая уже очень скоро должна мне открыться.
Карен думает: А что, если Бог все-таки существует, просто он очень-очень не любит людей?
— Почему ты преследовал Лесли Фримонта? — спрашивает Рик.
— Он был обманщиком и шарлатаном. И получил по заслугам.
— А зачем ты убил остальных?
— Потому что я вижу достаточно, чтобы решать, кому жить, а кому умереть. — Он на мгновение умолк и обвел взглядом присутствующих. — И не надо делать такие лица. Они умерли потому, что их время пришло. Их предводителя больше нет. История вышвырнула их на свалку. Прошлое — это дурацкая шутка. Будущее за такими, как я. Я и то, что я делаю, — вот то, что останется и будет дальше.
— Кто умер и передал тебе полномочия Господа Бога?
Берт расхохотался:
— Вы прямо как дети. Ребята, пора повзрослеть. Люди, которых я застрелил, беспокоили Господа. Они его раздражали. Тратили его драгоценное время. Посмотрите на всю современную культуру. Посмотрите на американцев. Они как малые дети. Вечно просят о чуде, и «дай нам любви», и «Боженька, миленький, ты же видишь, как я старался». Но Господь создал порядок. Он создал рациональный мир. А мы донимаем Его беспрестанными просьбами о чудесах, и тем самым мы просим Его распустить саму ткань бытия. Мир бесконечных чудес превратился бы в мультипликацию. Но американцам пришлось поплатиться за свое навязчивое занудство. Они теперь, словно кряквы, попавшие в нефтяное пятно. Четверть миллиарда пропитанных нефтью крякв, которым уже никогда не взлететь. Я не знал, что сегодня случится этот нефтяной кризис, когда проснулся с утра и поклялся, что сегодня я все-таки доберусь до этого шарлатана Фримонта. Но жизнь иногда преподносит приятные и неожиданные сюрпризы.
Карен говорит:
— Нельзя валить в одну кучу четверть миллиарда человек. Это полный абсурд. У них нет практически ничего общего, кроме того, что им всегда говорили, будто у них много общего.
Берт смотрит на Карен.
— Ты мне нравишься. Но ты не права. Люди почти не отличаются друг от друга — за исключением тех, кто обрел спасение души. Но все спасенные — это единое существо, единый источник света. У нас, у людей, много общего. Гораздо больше, чем различий. Посмотрите на этот бар. На этот отель, этот аэропорт. Вы никогда не задумывались, почему в местах типа аэропортов продают флаги стран, и фамильные гербы, и футболки с надписями типа «Я ИТАЛЬЯНЕЦ, ДАВАЙ ЦЕЛОВАТЬСЯ»? Никогда не задумывались, почему здесь собирается столько религиозных сектантов? Потому что полеты выбивают человека из колеи. Лишают его привычного комфорта. Полеты ставят тебя в ситуации и являют тебе пейзажи, которые до недавнего времени были невообразимы, немыслимы. Полет — это волнение, полет — это чудо, но чудо вполне заурядное, и именно в эти мгновения, когда заурядность сливается с чудом, те немногие молекулы, составляющие нашу личность, растворяются в чем-то большем. После воздушного перелета тебе нужно время, чтобы восстановить свое «эго», укрепить пошатнувшееся ощущение собственной уникальности. Поэтому религиозные секты и отправляют в аэропорты своих представителей: набирать новых рекрутов. Ты... — Берт кивает на Рика. — Ты бармен. Каждый день у тебя перед глазами проходят десятки людей. Появляются из ниоткуда и уходят в никуда. Эти люди, они растворяются у тебя на глазах. Вливают в себя алкоголь. И думаю, ты не питаешь иллюзий насчет того, что происходит в отеле.
— Тут ты прав, да.
Карен вспоминает свое свидание с Уорреном. Теперь ей кажется, что это было давным-давно. Недели три назад.
Берт поджимает губы и смотрит на забаррикадированную дверь, как будто может пронзить ее взглядом и увидеть отель.
— Мерзопакостный, грязный отельчик. Пьяные, обкуренные подростки смотрят всякие непотребства по кабельному телевидению и обжираются сладостями. Творят блуд, онанируют в полотенца, украшенные персонажами диснеевских мультиков и рекламой пива. И может быть, в хороший денек вы найдете там одинокого пророка, в номере под самой крышей; пророка, у которого отняты все обретенные истины; пророка, принужденного жить в мире, лишенном ценностей, идеалов и направления.
Они все смотрят на Берта, который сидит, гордо выпрямив спину.
— Посмотрите на себя. Депрессивно-унылый набор из воздействий пустой поп-культуры и упраздненных эмоций, приводимый в движение дребезжащим мотором самой банальной из всех форм капитализма. В вашей жизни нет времен года — есть только циклы промышленного производства, которые правят вами пожестче любого тирана. Вы все ждете, когда в вашей жизни появится смысл, только он не появляется. Сплошная работа, работа, работа. Никакого смысла. Никакого сюжета. Никакой эврики! Только производственный план и ежедневная рутина. С таким же успехом можно было бы жить и внутри ксерокса. И другой жизни у вас не будет.
— Я с ним согласна, — говорит Рейчел.
— Правда? — искренне удивляется Рик.
— Не в том, что касается смысла жизни. А в том, что все люди одинаковые. Я не различаю лица. Мне трудно отличать людей друг от друга. Я их не распознаю. В школе, на выпускном, нам подарили на память альбом с фотографиями. Весь наш класс. И все лица были совсем одинаковые. Я даже себя не узнала.
— Ты уникальный человек, — говорит Рик. — Другой такой нет.
— Ты правда так думаешь?
— Да. Ты красивая, да. Но не только поэтому. Тут еще и твои мыши. И то, как серьезно ты думаешь обо всем. Я еще не встречал человека, который бы умел так серьезно задумываться.
— Когда я села за комп, — признается Рейчел, — предполагалось, что я буду смотреть цены на нефть, а я на самом деле смотрела цены на лабораторных мышей.
— Ты себя чувствуешь виноватой. Теперь у нас есть официальное подтверждение, что ты человек. Добро пожаловать в клуб.
— Правда? Есть такой клуб?
— Нет, пока нет. Но сейчас я его учреждаю и приглашаю тебя в мой клуб.
Рейчел подходит к Рику и говорит, словно загипнотизированная:
— Спасибо.
— А зачем вообще быть нормальной? — говорит Рик. — Оно тебе надо?
Рейчел улыбается.
— Кстати, а что мы здесь делаем? — интересуется Берт.
— Что мы здесь делаем? — переспрашивает она.
— Ждем полицию, что ли? Вы меня собираетесь сдать властям? Отдать в руки правосудия? Ребята, я был снаружи, и поверьте мне на слово: никто сюда не приедет. Ни фараоны, ни кто-то другой. Еще неделю как минимум.
— А что там снаружи? — спрашивает Карен.
Люк, молчавший до этой минуты, теперь говорит:
— Прошу прощения, Карен.
Он стремительно вскидывает ружье и стреляет в пол под ноги Берта. Тот кричит — пуля задела его большой палец, — а потом говорит:
— За каким дьяволом ты это сделал?
— Я должен был что-нибудь с тобой сделать. Не могу ждать представителей закона. И, зная наши суды, можно предположить, что вместо того, чтобы отправить тебя в тюрягу, тебя пошлют в Диснейленд, снабдив десятком пакетиков с соком, и еще предоставят личного психолога для пожизненных консультаций. — Люк кладет ружье Берта на барную стойку. — Я получил несказанное удовольствие. А ты получил по заслугам.
— Будешь за это гореть в аду.
— Чья бы корова мычала...
Ковер рядом с ногой Берта напоминает белку, раздавленную машиной, но Карен видела вещи и пострашнее. И хотя трудно испытывать сочувствие к такому, как Берт, она все равно идет за стойку и берет с полки бутылку водки. Потом возвращается к Берту.
— Надо простерилизовать рану.
Берт, морщась от боли, разглядывает свой развороченный палец. Потом поднимает глаза, обводит комнату неласковым взглядом. Его голос грохочет, как гром, пока Карен свинчивает пробку с бутылки.
— Вы не молитесь Господу, но все равно возносите молитву. Эта молитва сильна, глубока и упорна, но вы даже не знаете, что она есть. Она исходит из самых глубин души — из всего, что есть лучшего в каждом из вас, из того места, где еще сохраняется чистота. Вам туда никогда не добраться, но вы знаете, что оно существует. — Берт сердито глядит на плакат с рекламой чилийского вина. — Судьям мирским не пристало судить о моих деяниях. Мой единственный судия — вечность.
— Красиво излагаешь, — замечает Люк.
Берт искоса смотрит на Люка:
— Ты не веришь в веру, я правильно понимаю?
— Ты выбрал не самый удачный день, чтобы задавать мне такой вопрос.
— До вчерашнего дня Люк был пастором в церкви, — говорит Рейчел. — Но утратил веру, ограбил банковский счет своей церкви на двадцать тысяч долларов, сел в самолет и прилетел сюда. Выбрал место практически наугад. — Она смотрит на Люка и ждет подтверждения.
— Самое главное — сделать все вовремя, — говорит Люк. — Точный расчет — наше все.
Карен берет льняную салфетку, рвет ее на бинты и заматывает палец Берта. Белая ткань очень быстро становится красной.
Карен вдруг осознала, что ее разум больше не в силах воспринимать происходящее, и на какое-то время она «отключилась», унеслась мыслями чуть назад, в сегодняшнее утро, исполненное надежд и предвкушений. Она вспомнила, как собиралась в аэропорт, укладывала туалетные принадлежности и косметику, смотрелась в зеркало и размышляла: «Карен Доусон, ты красивая, роскошная, ухоженная белая женщина. Даже если бы тебе взбрело в голову прожигать дырки на двери мэрии микрогорелкой для крем-брюле, никто бы и слова тебе не сказал. Этот Уоррен — он будет как пластилин у тебя в руках». Потом она чуть повернула голову и увидела свое отражение уже под другим углом, и в ее лице явственно проступили черты другого лица: лица ее матери, опустошенного болезнью Альцгеймера — лица, утопающего в белых подушках в дорогой, пахнущей озоном палате в Виннипеге. «У меня тоже будет болезнь Альцгеймера? Мой генетический консультант говорит, что шансы три к одному». Мама Карен уже никого не узнавала, и сама была неузнаваема. Непознаваема. Мамы как будто и не было вовсе. Глядя на себя в зеркало, Карен размышляла: «Когда люди перестают быть собой, теряют индивидуальность и превращаются в обобщенные человеческие существа? А если пойти до конца, то когда человеческое существо превращается в овощ, а потом — в минерал?»
Возможно, в конечном итоге все люди непознаваемы. Но ведь чтобы любить человека, вовсе не обязательно знать его досконально. Нас окружают самые разные люди, и кого-то из них мы любим, а кто-то из них любит нас. Конечно, нас могут и разлюбить. Когда Кевин ее разлюбил и влюбился в какую-то очередную временную секретаршу, Карен задумалась: «Сколько женатых мужчин зажимают своих секретарш в уголке за офисным автоматом с закусками и пыхтят в нежное девичье ушко, словно свиньи, почуявшие трюфели? Сколько женатых мужчин проводят обеденный перерыв в мотеле у озера неподалеку? А их жены... сколько их, таких женщин, начинающих потягивать „Бейлис" за глажкой белья? И буквально болеющих от жгучей ревности к той „молоденькой, но очень умной сотруднице", которая всколыхнула отдел маркетинга новыми, свежими идеями? К этой молоденькой, умной сотруднице с блестящим будущим и ногами, как у мамы Бэмби».
Глядя на себя в зеркало, Карен думала: «Ладно, вечной любви не существует, и ты никогда по-настоящему не узнаешь даже самого близкого человека, но по крайней мере есть Небеса. Может быть, Небеса — это любовь и близость, которые не кончаются никогда. Может быть, Небеса — это любовь навсегда».
Закрывая на молнию косметичку с кремами и духами в разрешенных к провозу на самолете бутылочках объемом меньше 1,5 унции, Карен размышляла о том, что, может быть, ей уже поздно задумываться о любви. Может, она израсходовала весь отпущенный ей запас чувств, и ничего нового больше не будет, и отныне ей светят одни повторения. Она размышляла: «Кто больше страдает от одиночества: тот, у кого нет семьи и вообще никого, или тот, у кого есть какие-то отношения, но он все равно ощущает себя одиноким? Но наверное, хуже всего тому, у кого нет вообще никого, и он при этом завидует тем, у кого кто-то есть, но они все равно одиноки, потому что их отношения давно себя исчерпали. Такой человек просто жалок. Как старый, давно не смешной анекдот. Я и есть такой старый, давно не смешной анекдот».
Куда подевалось ее приподнятое настроение? Ей сейчас надо насвистывать песенки богам любви, но она себя чувствует совершенно потерянной, безнадежно одинокой и никому не нужной. Что ее ждет в этой жизни? Работа, работа, работа, еще несколько тысяч разогретых в микроволновке обедов, а потом — похоронный марш. Как ее угораздило войти в этот штопор, из которого, похоже, уже не выйти? Карен списала перепад настроения на нервное перевозбуждение перед встречей с Уорреном.
За завтраком выяснилось, что Кейси решила усугубить свою экстремальную прическу: количество синих косичек, удлиняющих черные волосы дочери, увеличилось вдвое. Но Карен не собиралась вступать в стилистические пререкания. Только не сегодня. Только не над миской с овсяными хлопьями.
— Как тебе моя новая прическа? — спросила Кейси.
— Отличная прическа, — сказала Карен.
— Это в рамках моей кампании по достижению бессмертия.
— В каком смысле бессмертия? Передай мне, пожалуйста, сахар.
— В истории сохраняются имена только тех людей, кто изобрел новые стили причесок: Юлий Цезарь, Эйнштейн, Гитлер, Мэрилин Монро. Зачем напрягаться и завоевывать всю Европу или исследовать атомное ядро, когда можно просто придумать какую-нибудь интересную новую прическу? Если бы Мария Кюри хотя бы немного заботилась о своем внешнем виде, ее портрет был бы сейчас на десятидолларовой купюре.
— Очень умный подход.
Кейси чувствует, что мама не в том настроении, чтобы спорить.
— Мам, как ты думаешь, что нас ждет после смерти?
— В каком смысле?
— Ты веришь в загробную жизнь, как ее представляют религии? Или, может быть, ты считаешь, что там будет какое-то теплое космическое течение, в котором потом растворится твое существо?
— Кейси, это не самая лучшая тема для обсуждения за завтраком утром во вторник.
— В «Звездном пути» Соран говорит: «Время — это огонь, в котором мы все сгораем». Представь себе, мам: ты горишь в огне времени!
— Кейси, дай мне спокойно позавтракать. Ты же знаешь, какой у меня сегодня ответственный день. Лучше ты мне скажи, что, по-твоему, нас ждет после смерти?
— Я не знаю, — сказала Кейси. — Будь я практичной, «зеленой» и озабоченной вопросами утилизации, я бы написала в своем завещании, чтобы мое тело поместили в большой горшок и дождались бы, пока оно не разложится на элементы, из которых потом можно сделать суповой порошок, который добавляют в лапшу быстрого приготовления.
— Но ты не практичная.
— Нет, не практичная. Я хочу, чтобы меня похоронили. Не кремировали, а именно похоронили в земле. Только без гроба. Повторяю: без гроба. Просто положите мое тело в землю.
— Просто в землю? Как-то оно неаккуратненько.
— Ну почему? Что плохого в земле? Я стану зернистой и влажной, как овсяные булочки с малиной. — Кейси выскребла из миски последнюю ложку овсяных хлопьев. — Кендра из моего танцевального кружка говорит, что смерть — это как грязевой курорт, где за тебя все решили и тебе нужно просто лежать, расслабляться и подчиняться распорядку дня.
— Похоже, Кендра — большая лентяйка.
— Кендра просто кошмарная лентяйка.
— Пойдем. Подвезу тебя в школу по пути в аэропорт.
— Но ты мне так и не сказала, что ты думаешь о смерти!
— Я вообще не думаю о смерти, Кейси. Я не помню, где я была до рождения, и почему меня должно волновать, куда я попаду после смерти? Когда человек умирает, ему ничего не остается, как разделить судьбу всех, кто жил до него, и всех, кто придет после него.
— Мам, ты мыслишь прямо в космических масштабах. Размышляй так почаще. И скажи честно, как тебе моя прическа?
— Не сейчас. В машине. И у тебя все равно не получится заставить меня обругать твою прическу.
С тех пор Карен успела пересечь континент, предпринять неудачную попытку завести романтические отношения, стать свидетельницей убийства, принять участие в крушении западной цивилизации и взять в плен религиозного фанатика-психопата.
Завершив свою мысленную ретроспективу и вернувшись к реальности, Карен проверила свой мобильный. Связи не было. Она заметила, что Рик и Рейчел куда-то вышли, а Люк — теперь он держал в руках дробовик Рика — остался приглядывать за Бертом. Карен подумала о Кейси, которая сейчас сидит дома и наблюдает, как клубы дыма встают над городом, связывая небеса и грешную землю. Она уселась за столик напротив Берта и сказала:
— Знаете, мистер Берт, если у вас есть что сказать, говорите. А я послушаю.