интерлюд. «Следы»
(Том Вайс)
Билл Каулитц ушёл, оставив в воздухе след — резкий, как запах озона после грозы. Дверь закрылась, но тишина не вернулась. Она была теперь другого качества: наэлектризованной, неспокойной.
Я подошёл к доске. Мой безупречный, стерильный инструмент для презентаций был осквернён. На стекле бушевал чужой кошмар, обличённый в гениальность. Чёрные, жёлтые, красные мазки. Они не были красивыми. Они были честными. Такой честности я не позволял себе годами.
Моя рука сама потянулась к баллончику с очистителем и микрофибре. Действие доведено до автоматизма: беспорядок должен быть устранён. Но пальцы замерли в сантиметре от поверхности.
«Сами стены — это полотно».
Его слова эхом отдавались в абсолютной тишине кабинета. Он говорил о галерее, но смотрел при этом на мои стены. На мою жизнь. Смотрел так, будто видел не гипсокартон и краску, а ту самую трещину, что прошла через всё. Трещину, которую я так тщательно латал перфекционизмом, дисциплиной, белым цветом.
Я выдохнул и нажал на распылитель. Резкий химический запах заполнил пространство, перебивая призрачное ощущение его присутствия. Я стирал. Медленно, методично, сантиметр за сантиметром превращая бурю в чистое, безжизненное сияние. Жёлтый исчез первым. Потом красный. Чёрный держался дольше всех, впившись в поры стекла, как воспоминание, от которого не так просто избавиться.
Когда работа была окончена, доска сияла, как новенькая. Порядок восстановлен.
Я отложил тряпку и поднял руки к свету. На подушечке указательного пальца правой руки, там, где я непроизвольно касался ещё влажного рисунка, осталась тонкая, едва заметная полоска чёрного пигмента. Она въелась в кожные борозды. След. Физическое доказательство вторжения хаоса в мой мир.
Обычно я бы немедленно отправился в личную ванную и счистил его до розовой кожи. Но сейчас я просто смотрел. Этот крошечный, чёрный штрих на безупречном фоне моей руки казался самым честным штрихом за весь вечер. Правдой, которую нельзя стереть.
Я не стал его смывать. Развернулся, потушил свет в кабинете и ушёл, унося этот след с собой. Как тайну. Как обвинение. Как начало чего-то, что уже нельзя было контролировать.
(Билл Каулитц)
Ночь впитывала городской шум, превращая его в далёкий, монотонный гул. Я шёл по пустынным улицам, не в сторону метро, а куда-то вбок, туда, где свет фонарей был реже. Мне нужно было пространство. Воздух. Чтобы выветрилось это пьянящее, опасное чувство.
Руки в карманах сжимались в кулаки. На пальцах, под ногтями, въелась краска от маркеров. Не только чёрная. Красная и жёлтая тоже. Я чувствовал их, будто они горели.
«Красный здесь визжит».
Его голос звучал у меня в голове, холодный, точный, безжалостный. И он был прав. Чёрт возьми, он был прав. Мой красный кричал от ярости, от боли, от желания всё спалить. А его красный... «манил. Как обещание боли, которая того стоит». Какая боль может того стоить? Какая боль таится за его безупречным костюмом и льдистыми глазами?
Я остановился под вывеской круглосуточного магазина, её неоновый свет лизал асфальт. Достал телефон. На экране — смс от Густава: «Ты жив? Босс-мудак не принёс тебя в жертву офисным богам?» Я убрал телефон, не отвечая. Не мог. Слова застревали в горле комом.
Потому что это было не про босса-мудака. Это было про человека, который стоял в сантиметре от меня, дыша тем же воздухом, и видел насквозь. Видел не только мой рисунок. Видел намерение. Агрессию, тоску, этот дурацкий, юношеский максимализм, который я давно должен был похоронить, но носил с собой как талисман.
Он увидел. И не отвернулся. Он вступил в бой. Не начальственным окриком, а точным, хирургическим замечанием, которое перерезало нерв моей ярости и оставило меня... обнажённым. Заинтересованным.
Я поднёс руку к лицу, вдыхая едва уловимый химический запах маркера, смешанный с холодом ночи. На пальцах, в складках кожи, пигмент застыл, как татуировка. След битвы. След контакта.
До этого момента всё было игрой. Вызовом системе. Желанием взбесить этого ледяного короля в его стеклянной крепости.
Теперь игра была окончена. Начиналось что-то другое. Что-то, от чего сжималось в груди и одновременно бешено стучало сердце. Я боялся этого. И, чёрт побери, жаждал этого с такой силой, что аж подташнивало.
Я снова зашагал, направляясь не домой, а к набережной. Мне нужен был ветер. Нужно было, чтобы он сдул с меня этот запах офиса, этот привкус его холодного взгляда и это жгучее, нелепое, не вовремя вспыхнувшее любопытство.
К тому, что прячется подо льдом.