4.
Он лежал под тем самым деревом с серебристыми листьями, спиной к стволу, ноги вытянуты в траву. Глаза закрыты. Ветер здесь был совсем другой — не резкий, не солёный, а тёплый, почти осязаемый, как дыхание спящего человека. Он шевелил кончики его каштановых волос, перебирал их медленно, будто вспоминая их текстуру.
Тишина была абсолютной. Даже насекомых не слышно. Только этот ветер и его собственное дыхание — ровное, чуть замедленное.
А потом — голос.
Низкий. Бархатный. Такой знакомый, что сердце сжалось одним коротким, болезненным толчком.
— Эша.
Он не шевельнулся.
Имя — не имя. Прозвище. Детское, почти забытое. Последний раз его так называли… когда? Лет в четырнадцать? пятнадцать? Тогда это звучало смешно и нежно одновременно. Потом стало слишком личным. Потом исчезло.
Эша.
Как будто кто-то взял старый свитер, который давно не носишь, и вдруг надел его на тебя посреди лета. Тёплый. Чуть тесный. Пахнущий домом, которого больше нет.
В нос ударил запах.
Клубника.
Не варенье, не конфета — именно свежая, чуть недозрелая, та, что рвут прямо с куста и сразу едят, пачкая пальцы и подбородок. Запах был таким внезапным и сильным, что он невольно зажмурился ещё сильнее, словно боялся, что если откроет глаза — всё исчезнет.
Голос повторил. Уже ближе.
Так близко, что казалось — человек лежит рядом, щека почти касается его щеки, дыхание касается уха.
— Эша…
Теперь в голосе было не только узнавание. Было что-то ещё. Усталость? Нежность?
Он не ответил. Не мог. Горло сжалось.
А потом — прикосновение.
Кончики чужих пальцев — прохладные, лёгкие — коснулись его лица.
Сначала виска. Потом медленно, очень медленно провели по скуле, вниз к подбородку, потом обратно — по линии брови, по переносице, по закрытым векам. Как будто слепой человек запоминает черты лица любимого. Осторожно. Бережно. Будто боится, что кожа сотрётся от одного неверного движения.
Он дышал поверхностно, коротко.
Сердце колотилось так сильно, что казалось — оно сейчас разбудит всё поле.
Это не может быть он. Не может быть.
Он не может быть здесь.
Здесь вообще никого не может быть.
Пальцы замерли на его губах.
Не надавили. Просто лежали — теплое пятно на холодной коже.
Запах клубники стал невыносимо близким. Как будто кто-то только что надкусил ягоду прямо у его лица.
Он всё ещё не открывал глаза.
Открою — увижу пустоту.
И тогда это кончится.
А я не хочу, чтобы это кончалось.
Не сейчас.
Голос — уже шёпотом, почти касанием губ к уху:
— Ты всё ещё боишься меня увидеть?
Пальцы скользнули в его волосы, зарылись в затылок, чуть сжали — не больно.
Он наконец выдохнул, дрожаще. И всё-таки открыл глаза.
Поле было на месте.
Облака висели неподвижно.
Дерево отбрасывало ту же мягкую тень.
Но рядом с ним, почти вплотную, лежал кто-то.
Он не успел разглядеть лицо целиком — только профиль, только знакомый изгиб губ, только ресницы, которые когда-то считал слишком длинными для мальчишки.
А потом тот повернул голову.
И посмотрел прямо на него — спокойно, грустно, с той самой улыбкой, от которой у Эши когда-то перехватывало дыхание.
— Привет, — сказал он тихо. — Долго же ты идёшь.