Клин клином

Кто определит, что важнее: оказаться в нужном месте и в нужное время или, наоборот, в ненужном месте и в ненужное время? Все зависит от того, с какой стороны смотреть. Надежда так и не смогла сразу решить, что было бы лучше: знать, что ее намеревались облапошить люди, к которым она отнеслась с доверием, или пребывать еще какое-то время в счастливом неведении. Зато потом как обухом по голове!

– А теперь выкладывайте все начистоту, гады! – потребовала она, как богиня возмездия, появляясь перед ними.

Те пятнадцать минут, что Надежда простояла за дверью, слушая разговор друзей, дались ей нелегко. Сначала она остолбенела от потрясения, затем разозлилась не на шутку и на волне праведного гнева собралась вытрясти из них всю подноготную. А то потом накал спадет, и она, чего доброго, зальется слезами жалости к самой себе и превратит крутую разборку в нечленораздельное бормотание под неудержимые всхлипы, сопровождаемые шмыганьем носом. Нет, только не это. У себя наверху – все что угодно, но не на глазах у этой троицы мерзавцев!

Богдаша в полуприсяде резко повернулся на грозный оклик и чуть не упал, потеряв равновесие в обвевающих его одеждах. Филипп, сообразно своей натуре, решил сделать хорошую мину при плохой игре: привстал и вежливо произнес:

– Добрый вечер, Наденька. А мы и не заметили, как вы вошли. Проходите, садитесь. Может, чайку? Мы как раз собирались...

– Да заткнись ты, Коржик! – рявкнул Владимир, который многое отдал бы, чтобы оказаться где угодно, но только не здесь и не в эту минуту.

Он понимал: не найти ему таких слов оправдания, которые Надежда сейчас услышала бы. Но и молчать было нельзя, тем более что девушка строго произнесла:

– Ну, я жду! И как же вы собирались обойтись с моим домом?

– Что значит «собирались». Просто строили некие планы, точнее, мечтали, – ответил за всех Филипп, видя, что красный от натуги Богдан занят лишь одним – как бы выпутаться из шутовского наряда, а помрачневший Владимир уставился в пол с таким видом, будто решается его судьба, а он не в силах хоть как-то повлиять на это решение.

Коржик выдвинул стул и снова предложил, сделав галантный приглашающий жест рукой:

– Может, все-таки присядете?

Надежда, подумав с минуту, села, но не на стул, а на диван и положила ногу на ногу. Затем скрестила руки на груди. Весь ее вид выражал нетерпение и с трудом сдерживаемое негодование.

– Видите ли... – распевно начал свое повествование потомок Корша, и девушка снова услышала, как удобно расположен дом ее тетки Нилы, каким спросом пользуются нынче предметы русской и российской старины и прочее, и прочее...

– Это не то, что я хотела бы от вас услышать, и вы это прекрасно понимаете, – резко оборвала его Надежда.

В этот момент Владимир вскочил и, ни на кого не глядя, отчеканил:

– Мы собирались прибрать твой дом к рукам, открыть в нем лавочку той самой старины, о которой ты слышала, а верхний этаж использовать как жилой в летнее время года. Творить, так сказать, на пленэре...

– Но мы же даже не подозревали о твоем существовании как наследницы, – счел нужным пояснить Богдаша, совладавший наконец с привиденческим прикидом и принявший свой обычный растрепанный вид. – Знали только, что проживает в Москве некая племянница, которая в Коврюжинск последние годы и носа не кажет.

– Поэтому и решили от меня избавиться, как только я неожиданно появилась. Избавиться, если не в прямом, то в переносном смысле. – Надежда повернулась к Владимиру. – Что же ты так сплоховал? – вдруг участливо спросила она, качая головой.

– О чем это ты? – произнес он, подняв на нее недоуменный взгляд.

– Не поддержал товарищей в их начинании. Попытался разубедить меня, что не было никакого привидения той ночью, на чердаке. Что все мне примерещилось. Или... или так было задумано с самого начала: я пугаюсь до полусмерти, а ты приходишь мне на выручку в трудную минуту. Этакий бесстрашный герой. Так или нет?

– Нет, не так. Совсем не так. Для меня самого...

– А я думаю, что так. Может, даже ты готов был меня... «охмурить»? – Все трое вздрогнули, услышав последнее слово, а Надежда продолжила, гораздо тише и медленнее, чем прежде, словно размышляя: – А что, это идея. Из влюбленной дурочки можно веревки вить. Что там дом, может, она и саму себя будет готова отдать...

И столько в ее тоне прозвучало безысходности и тоски, что Владимир чуть было не взвыл. Но она подняла на него неожиданно успокоенный взгляд и сказала:

– Однако ведь этого не случилось, и то хорошо, – и подумала: «Нет, все-таки я оказалась в нужном месте и в нужное время, а то, кто знает, что могло бы случиться уже завтра?»

Затем она не спеша поднялась с дивана и вышла из комнаты, напоследок бросив:

– Счастливо оставаться, ребята. А вас и правда природа творческой фантазией и сообразительностью не обделила.

Владимир выскочил из комнаты буквально секунду спустя. Но его приятели не могли бы поручиться, куда он направился. Скорее даже склонны были предположить, что куда угодно, только не за Надеждой.

А на следующее утро девушка исчезла. Каким образом и когда – осталось загадкой для всех троих. Вроде бы никаких подозрительных звуков никто из них после ухода Надежды из проходной комнаты не слышал.

Она же, поднявшись к себе, неподвижно простояла какое-то время перед портретом. Ни дум в голове, ни переживаний в сердце, только монотонный шум в ушах. Но почему-то стало чуть легче, словно она нашла сочувствие в родственной душе. Вздохнув, Надежда перевела взгляд на лежащий на столике медальон и провела по нему кончиками пальцев. И тут неожиданно возникло желание как можно скорее уйти, все равно куда, только бы покинуть эти стены, где с ней чуть было не обошлись так жестоко.

То, что это ее собственный дом, правда так и не оформленный пока надлежащим образом, сейчас не играло роли. Главное – обдумать ситуацию, разложить все по полочкам, чтобы после не ругать себя за необдуманные поступки, за не к месту сорвавшиеся с языка слова. А для этого нужна была некая отстраненность, временная и пространственная дистанция.

Быстро покидав в сумку кое-какие вещи и проверив, на месте ли документы и деньги, Надежда на цыпочках спустилась вниз и через дверь, ведущую в сад, вышла из дому. Уйти, не поставив никого в известность, раствориться бесследно в ночи показалось ей мелодраматичным и не соответствующим духу нашего прагматичного времени. Но и общаться с троицей приятелей тоже не хотелось, даже при помощи записки.

Уличные фонари здесь, на окраине города, горели через один, а то и реже, но ночь выдалась лунная, и девушка уже скоро стояла на пороге дома Марии Семеновны, о существовании которой Надеждины квартиранты были хорошо осведомлены. Там уже ложились спать, и открывать по причине позднего времени и всеобщей подозрительности отправился зять старшей хозяйки дома Павел.

– Привет. Забыла у нас что-нибудь? – спросил удивленный Паша.

Надежда отрицательно мотнула головой:

– Нет. Просто... просто мне надо срочно уехать в Москву, вот я и решила предупредить вас об этом.

– А что же не своих постояльцев? – поинтересовался Паша.

– Ну, они уже вроде как легли спать. Было неловко тревожить.

Паша как-то недоверчиво хмыкнул и снова спросил:

– Хочешь, чтобы я Марию Семеновну позвал, или тебе Анюта нужна?

– Нет-нет, просто передай им завтра утром, что я срочно уехала в Москву. У меня там неожиданно срочные дела обнаружились.

– Как скажешь... – протянул он, явно пребывая в нерешительности.

Надежде хотелось поскорее покончить с этим разговором, поэтому она быстро попрощалась и повернулась, чтобы уйти, но тут Паша ее остановил:

– Эй, подожди. Я тебя до автобусной остановки провожу, а то уже поздно. Только накину на себя что-нибудь поприличнее. – Он был в майке и тренировочных штанах, на ногах – шлепанцы. – Подожди минутку.

– Паша, кто это там? – раздался из глубины дома голос Анюты. – Ты чего так долго?

Надежда, которой было не до неминуемых расспросов, воспользовалась моментом, пока Паша, отвернувшись, отвечал жене. Она чуть ли не бегом бросилась в сторону рыночной площади, возле которой находился автовокзал. Несмотря на взвинченное состояние, в котором пребывала, девушка сумела сообразить, что успевает на последний автобус до Москвы...

Владимир прошатался почти всю ночь по окрестностям. Постоял у самого края обрыва, там, где корни березы наполовину свисали над бездной, пока не закружилась голова и чернота под ногами не стала казаться манящей, притягивающей. Тогда от греха подальше он отступил назад и, схватившись за голову, побрел наугад.

Домой он вернулся лишь под утро, остановился у лестницы, ведущей на второй этаж, но так и не рискнул подняться. Постоял минут пять, потом вздохнул и пошел к себе в комнату, нимало не заботясь о том, что может разбудить спящих приятелей звуком шагов или шумом отодвигаемой мебели, что, как нарочно, попадалась на его пути.

Но Филипп и Богдан лишь усиленно делали вид, будто спят. Это было куда проще и легче, чем пытаться вступить в разговор с расстроенным другом. Да и что они могли бы ему сказать? Что сожалеют, что так все обернулось? Но ведь никто не заставлял Владимира влюбляться в девушку. Да и в его планы это тоже не входило. Но нагрянуло, когда совсем не ждали. И что теперь делать, спрашивается? Как голову ни ломай, а решать все равно Володьке.

Конечно, оставалась надежда на утро, которое, как известно, вечера мудренее. Однако на этот раз поговорка себя не оправдала. Как уже было сказано, едва они открыли глаза, как сразу почувствовали: что-то произошло. Странно, но это поняли все трое и одновременно. Кто в чем, сошлись они у стола в проходной комнате и замерли, не зная, что сказать.

– Похоже, нас бросили на произвол судьбы, – изрек Богдан некоторое время спустя.

– Ну что, довольны?! – с горечью воскликнул вдруг Владимир и понял, что не испытывает к приятелям ни капли симпатии. И как он только мог столько лет считать этих мелочных, двуличных людишек своими друзьями? – Добились своего, выжили девушку из ее же собственного дома!

Ему ответил Филипп, ответил спокойно и рассудительно, как если бы был готов к упрекам друга:

– Во-первых, никто никого не выживал. Дом по-прежнему принадлежит Надежде. А во-вторых... слушай, Володька, твое состояние понять можно. Но, положа руку на сердце, ответь: когда это ты стал противопоставлять себя и нас? Разве не мы все трое начинали наше общее дело? Не спорю, все пошло не так, как хотелось бы. Однако, думаю, в глубине души все мы подозревали, что только при сверхблагоприятном стечении обстоятельств мы станем законными владельцами этого дома. Наши планы, по сути, были чистой маниловщиной. «Мост через реку, а на нем лавки с красным товаром» – так, кажется, точнее не скажу... Так вот, господа, мы не бандиты с большой дороги, чтобы добиваться цели любым путем. У нас сохранились еще нравственные устои...

– Руссо туристо, облико... – радостно встрял было Богдаша, которого очень напрягала тяжелая атмосфера в комнате, но Коржик так свирепо зыркнул на него, что он пришибленно умолк.

– И что же вы предлагаете, господин Корш? – насмешливо осведомился Владимир.

– В данный момент – ничего. Это надо решать всем троим сообща и когда страсти немного улягутся...

– И не на голодный желудок, – пробормотал Богдан себе под нос, чувствуя, как у него, несмотря ни на что, поднимается настроение при мысли о завтраке.

У Владимира кусок не лез в горло, и он ограничился чашкой кофе, да и ту больше вертел в руках, чем пил из нее. Филипп соорудил себе пару аккуратных бутербродов, зато Богдаша мел все подряд, что находил на столе, и с отменным аппетитом.

Неожиданно выяснилось, что у него образовался «запасной аэродром», и где-то глубоко в душе он уже охладел к затее дома – творческой базы, какой она виделась прежде друзьям. Новый знакомец – отец Федор – так увлек его идеей восстановления интерьера церкви, что у Богдана родилась мысль дописать утраченные фрагменты фресок.

– Это же так увлекательно: чтобы и сохранившиеся росписи дополняли, и с ними не соперничали, а составляли единое целое... – оживленно говорил Богдан, шмякая на бутерброд с сыром кусок ветчины и накрывая общую конструкцию листом салата. – Отец Федор даже предложил мне перебраться к ним. Ну, чтобы не мотаться через весь город туда-сюда. Места у них хватает... А матушка у него, Ангелина, скажу я вам, полный отпад. Такая классная. Просто загляденье!

– Ты лучше скажи: в церковной тематике что-нибудь смыслишь? – с хмурым смешком спросил Владимир. – А то местные прихожане увидят, что ты наживописал в храме, и будет с ними со всеми полный отпад, а твоего нового другана отца Федора еще и сана лишат.

– Обижаешь, – заметил Богдаша с набитым ртом. – Я же не кретин какой-нибудь, все-таки историю искусства проходил. Да и книжки соответственные имеются. Если что подзабыл, всегда можно освежить в памяти. И с отцом Федором я эскизы согласую.

Филипп задумчиво кивнул:

– Значит, ты не с нами.

– Почему не с вами? – удивился Богдан. – С вами... Только через некоторое время.

– Ясно. И много ты на этом заработать собираешься?

Богдан недоуменно заморгал.

– А об этом разговор пока не шел, – наконец сказал он. – И потом, какое это имеет значение? Это же так захватывающе...

– Понятно, – прервал его Коржик и неожиданно произнес: – Тебе можно только позавидовать.

– Правда? – радостно воскликнул Богдаша, у которого словно гора упала с плеч. Он был готов принять предложение отца Федора, но не знал, как сообщить о нем друзьям. Ему казалось, он поступает не по-товарищески. – Так я, пожалуй, пойду собирать вещички, хорошо? А то время не ждет, надо воспользоваться теплой погодой.

На него махнули рукой, отпуская. Спустя пятнадцать минут он проскочил мимо приятелей, с рюкзаком на одном плече, бросив на ходу:

– Пока, братцы. Я вас навещать буду!

– Смотри, как рванул. Будто за ним черти гонятся, – усмехнулся Владимир.

Филипп на это ничего не ответил.

Без толку прослонявшись полдня по дому, они снова сошлись за столом в кухне.

– Просто места себе не нахожу, – признался Владимир. – Все из рук валится, все опостылело. А ты как?

Филипп неопределенно пожал плечами:

– Сам не пойму. Знаю только, что никогда еще так погано себя не чувствовал. Словно наваждение какое-то.

– Наваждение, – кивнул Владимир. – И что нам теперь делать?

– По правде говоря, еще не думал об этом. Но мне вдруг стало здесь неуютно.

– Только вдруг?

– Если честно, не вдруг, а с того момента, как в доме появилась Надежда. Все время в мозгу зудела мысль, что мы не то делаем, на чужое посягаем, вообще ведем себя неподобающим интеллигентному человеку образом.

– Вот-вот, – со вздохом подхватил Владимир, – посягаем на чужое. И не только на Надеждино.

– С этого места, как говорится, поподробнее, – оживившись, произнес Филипп.

Его друг какое-то время задумчиво молчал, словно прикидывал, стоит ли откровенничать. Потом, видимо, решил, что другого выхода все равно нет.

– Помнишь портрет в комнате наверху?

– Тот, что твоя Надежда поначалу считала изображением тетки Нилы в молодости? Конечно, помню. А что с ним такое?

– С ним, думаю, ничего. Как висел себе на стене, так и висит. Но вот женщина, что на нем, ведет себя довольно странно...

– Чего-чего?

– Ну, действует мне на подсознание...

Филипп не смог сдержать ироничной усмешки:

– Брось. Это тебе Надежда голову задурила своими россказнями. Родство душ, зов крови через десятилетия и прочая хренотень потусторонняя.

Владимир хотел было возразить, но приятель его остановил:

– Любой портрет – это изображение человека. Так? Так. И чем талантливее живописец, тем многограннее он передает образ портретируемого. А любой зритель в силу своей образованности, восприимчивости или простого желания видит кто одежду и драгоценности, кто черты лица, кто характер, а кто и всю жизнь этого человека готов рассказать, вплоть до мельчайших подробностей. Твоей же Надежде страсть как хотелось «породниться» с этой дамочкой в старинном платье. А кому не захотелось бы? Молодая, красивая, тонкая, ранимая, грустная. Одни глаза чего стоят – так в самое сердце и глядят... Но это все результат мастерства художника, и не мне тебе об этом говорить...

– Вот и не говори, – заявил ему Владимир. – Сначала посмотри, что я тебе покажу, а потом уже разглагольствуй о мастерстве художника.

Он встал и направился к двери, подразумевая, что Филипп последует за ним. Друг за дружкой поднялись они сначала на второй этаж, а потом и на чердак. Зеленый расписной сундук, с которого смели пыль, сразу бросался в глаза, и Филипп решил, что он и есть цель их путешествия. Но нет, друг подошел к листам шифера и отодвинул один, затем вытащил из-за него что-то завернутое в клетчатую рубашку.

Поставив портрет на сундук, Владимир размотал его и повернул так, чтобы из слухового окошка на изображение упал последний луч заходящего солнца.

– Где ты его откопал? – сдавленно спросил потрясенный Филипп. – Неужели здесь, среди этого хлама, нашел? Он же парный к тому, что наверху... черт, теперь уже внизу. И совсем не пострадал от времени, как будто вчера написанный. С ума сойти можно...

– Я его не откопал. А как будто вчера написанный он потому, что я его действительно написал несколько дней назад и всего за одну ночь. Вот от чего и впрямь с ума сойти можно, – сказал Владимир, выжидательно глядя на друга, и спросил: – Теперь ты понимаешь, о чем я тебе толкую?

Но Филипп медленно покачал головой:

– Теперь я вообще ничего не понимаю.

– Вот и я о том же, – уныло ответил ему Владимир, пристраивая портрет себе под мышку.

Они спустились с чердака на второй этаж. Чувствуя себя неловко, вошли в комнату Надежды и остановились перед портретом дамы в сером платье. Маленькая мутная фотография на стене рядом с ним смотрелась сиротливо.

– А теперь сравни того парня, что я написал, и того, что на снимке, – предложил Владимир. – Только заметь, что моего я создал прежде, чем увидел фотографию. Чем хочешь клянусь.

Филипп чуть ли не носом уткнулся в стену, чтобы лучше видеть фотографию, но взять ее в руки отчего-то не рискнул.

– Ё-моё, – прошептал он, оборачиваясь. – И что это может означать?

– А ты говоришь – талант живописца, – сказал ему в ответ Владимир. – Ну-ка, подержи и отойди в сторонку.

Он вручил портрет приятелю, который принял его не без опаски, словно боялся обжечься. Затем снял снимок со стены и огляделся по сторонам.

– Я сейчас, – сказал Владимир и быстрым шагом направился к двери.

– Эй, ты куда? – встревоженно окликнул его Коржик. – Не оставляй меня здесь одного. Мне не по себе. И что я с ним буду делать? – Он слегка тряхнул портретом, который держал на вытянутых руках.

– Ага, испугался, – злорадно произнес Владимир. – Ничего, потерпишь. Я мигом, только гвоздь принесу и молоток.

Он действительно отсутствовал недолго, минут пятьдесят Но все это время Коржику казалось, что волосы у него на голове непроизвольно шевелятся, а по спине бегают мурашки. На всякий случай он старался не смотреть на тот портрет, что висел на стене, и не думать о том портрете, что держал в руках.

Вернувшись, Владимир с деловым видом приставил гвоздь к стене и спросил не оборачиваясь:

– Тут вбивать или ниже? Я хочу, чтобы они висели на одном уровне.

Кто «они», пояснять было не надо. Прищурив глаз, Филипп кивнул:

– Тут, тут.

Несколько точных ударов молотком по гвоздю – и Коржик с невольным вздохом облегчения передал Владимиру портрет.

Теперь живописные изображения висели рядом, но что-то портило общее впечатление.

– Я передвину столик, а ты пока подержи лампу. Только осторожнее, не разбей, – скомандовал Владимир.

В ответ раздалось глухое недовольное бормотание Коржика:

– Можно подумать, я безрукий.

Наконец оба приятеля отступили на середину комнаты и замерли, чувствуя странное умиротворение, словно совершили невесть какое благое дело.

– Здорово, – прошептал Филипп.

Но Владимир медленно покачал головой, зажег керосиновую лампу и чуть передвинул медальон, чтобы тот находился точно под портретом дамы в сером платье.

– Вот теперь действительно здорово, – констатировал он.

Дрожащее сияние залило изображенных на портретах молодых людей золотистым светом, оставляя большую часть комнаты в легком полумраке. Оно очертило границы их мира, и им там было хорошо. Вдвоем...

– Пошли отсюда, – тихим шепотом произнес Филипп. – Не будем им мешать. – И добавил: – А ты, Володька, все-таки чертовски талантливый парень. Только не говори мне про наитие, про то, что кто-то незримый водил твоей кистью, и про прочую несусветную чушь. Дворнику дяде Васе с его метлой, как он ни старайся, никакое наитие не поможет нарисовать даже такой знакомый и родной предмет, как граненый стакан. Наитие, оно, брат, знает, на кого нисходить...