Глава 39
Я не знаю, когда именно это произошло. Может, в тот день, когда она ответила мне “да”, или когда заболела и, кутаясь в одеяло, не выпускала из рук своего потрёпанного медведя, или когда я впервые её поцеловал, или когда залпы салюта отражались в её глазах… Я не знаю, когда это произошло, но точно знаю, что отчаянно, бесповоротно, без возможности дать заднюю попал.
Из глупого фарса, спора по пьяной лавочке Гаврилина неожиданно стала тем спасительным якорем, что вытащил меня из вереницы тупых отношений, похожих один на другой дней и абсолютного непонимания цели своего существования.
Гаврилина-а, которая своим вредным характером может довести до белого каления так же запросто, как свести с ума ароматом волос.
Гаврилина. Хрупкая девочка со стальным внутренним стержнем. Которая боится темноты, но смело кидается с кулаками на двухметрового парня, потому что есть только её мнение и никакое другое.
Гаврилина, способная превратить циничного альфа в мягкотелого няшу, кем я, собственно, и стал, раз несу всю эту ванильную ересь.
С самого начала идея женить её на себе и выиграть спор казалась интересной и легковыполнимой. Но чем больше проходило дней, чем сильнее я в ней увязал, тем острее понимал, какой же я непроходимый мудак. Тушите свет, дело приняло неожиданные обороты.
Я стал плохо спать, думая о том, что будет, когда она обо всём узнает, а то, что рано или поздно она узнает сомневаться не приходилось.
Было три варианта развития событий: или она догадается обо всём сама, или ей проболтается Пашутин, или я сам не выдержу и выложу ей всё, потому что смотреть в её честные переполненные искренностью глаза было просто невыносимо. Я выбрал третий вариант, потому что хоть я и стал няшей, но я не ссыкло.
Почему я решил признаться ей в этом в день своего рождения? Может быть потому, что немного поддал и стал смелее, а может, потому что увидел, как она прячет в ящик прикроватной тумбочки мешок лепестков роз и шампанское. И хоть я и мудак, но не настолько, чтобы подло воспользоваться её доверием.
Да, день рождения показался мне идеальным вариантом. Я был уверен, что найду правильные слова и она всё поймёт, а войдя в тот вечер на кухню, и увидев её там с Пашутиным я понял, что она уже всё знает…
— А я тебя везде ищу…
Вцепившись в блюдо, словно в спасительную ось, Гаврилина смотрит на меня и я понимаю, что опоздал, совсем чуть-чуть. Перевожу взгляд на Пашутина и не могу решить: расквасить ему морду прямо сейчас или сделать это позже.
Халк внутри меня отодвигает няшу и рвётся в бой сейчас же, бой жестокий и бескомпромиссный, но разум побеждает первый порыв: с ним я всегда разделаться успею, сейчас важнее другое. Другая.
Пашутин, поняв, что драться я сейчас не намерен, ретируется:
— Поболтайте тут без меня, — бросает он и, выйдя в гостиную, закрывает за собой дверь.
Звуки стихают и мы остаёмся словно в звенящем вакууме. Её глаза широко распахнуты, алая брошка на груди поднимается и медленно оседает от глубины сбившегося дыхания.
— Милохин, это правда? — глухо спрашивает она, и я, чтобы не получилось как в дурацких фильмах, когда герои говорят о разном, но думая, что об одном, выдают с потрохами все свои скелеты, на всякий случай уточняю:
— Ты это о чём?
— Ты спорил на меня с Пашутиным?
Смахиваю со лба чёлку (как же задолбала она!), зачем-то оборачиваюсь на дверь и засовываю руки глубоко в карманы брюк.
— Слушай, Юль, давай поднимемся наверх и там спокойно обо всём поговорим. Я всё тебе объясню.
— Так спорил или нет? Прекрати мне зубы заговаривать! — голос срывается и слышится опасная близость приближающихся слёз. — Да или нет?
— А что именно тебе рассказал Пашутин?
— Господи, да или нет? — почти кричит.
— Юль, пойдём наверх…
— Ты издеваешься?
— Да. В смысле, да — ответ на твой первый вопрос.
Тишина даже перестаёт быть звенящей. Как в замедленной съёмке она несколько раз выразительно моргает, потом опускает глаза и долго смотрит на скрученные мясные рулеты в сжимаемом в руках блюде.
И всё это молча. Нет ни слёз истерики, ни отборной брани, ни обвинений в том, что я опустившийся подонок и она больше видеть меня не хочет. Просто стоит и смотрит на рулеты, будто искусно приготовленная телятина волнует её сейчас больше, чем факт того, что она стала предметом спора.
— Юль, давай я всё тебе объясню, хорошо? Понятия не имею, что тебе рассказал этот придурок, но всё, скорее всего, было не так. Давай хоть присядем, если наверх не хочешь идти, — подтягиваю для неё табурет, но она лишь одаривает его равнодушным взглядом
— Я не устала.
— О’кей, — задвигаю стул обратно под стойку и ощущаю, что вот это её железобетонные спокойствие явно реакция странная и даже пугающая. Неправильная какая-то.
Снова засовываю ладони в карманы, просто потому что не знаю, куда их ещё деть, и начинаю свою непростую исповедь:
— Короче, мы в тот вечер немного выпили в клубе, слово за слово, начали меряться причинным местом… Вспоминать даже стыдно, глупо так всё вышло, — невесело усмехаюсь и нервно потираю шею. Кто ж знал, что будет так тяжко каяться? — В общем, он предложил вот эту ерунду со свадьбой, взял на слабо, мол, кишка тонка и всё такое. Знал ведь, что человек я азартный… Веришь — говорю, и самому от своих слов тошно… Короче, он сказал, что я тебя в ЗАГС не затащу, я, конечно, ответил, что мне это раз плюнуть… — и словно оправдываясь: — Но я тебя тогда не знал ещё совсем! У меня не было цели… Ну, именно с тобой вот так вот поступить. Если бы он назвал ту же Самсонову или подругу твою — реакция была бы такой же, я бы подвязался. Там всё тупо на азарте, адреналине было, я и не думал даже как-то как оно вообще со стороны выглядеть будет. Если бы я заранее знал…
Стыдно, мерзко, тошнотно от самого себя и от своего блеяния — под землю провалиться. Ладони вспотели, альфа хренов.
— На что спорили-то хоть? — хладнокровно спрашивает она и от её тона мурашки вдоль позвоночника. А когда глаза, наконец, подняла, и вовсе дурно стало. Не ненависть, не злость… Ошеломляющее своей разрушительной силой разочарование — вот что плескалось в глубине её глаз.
— В случае проигрыша я ему Бентли свой, а он мне бабкину хрущёвку
Красивые брови выгнулись удивлённой дугой. Она хотела что-то сказать, но, видимо, в последний момент передумала. Кивнула и снова уставилась в тарелку.
Есть такое понятие, как чуйка, инстинкт, интуиция — чёрт знает как назвать. Наверное, именно это ощущает лисица за мгновение до того, как понимает, что её взяли на мушку. Секунда на принятие жизненно важного решения — либо дать драпу и попробовать выжить, либо украсить чей-то воротник.
Я ощущаю себя той самой лисицей, и если выбирать — то лучше сквозная, чем арктический холод, веющий от её неподвижной фигуры.
— Я правда не думал, что всё так далеко зайдёт, начиналось всё по фану… Придумал эту историю с наследством, чтоб как-то объяснить, зачем мне это всё, знал, что во вспыхнувшие чувства не поверишь.
Продолжаю жалкие оправдания и, ещё не зная, рассказал об этом Пашутин или нет, решаю выложить всю правду до конца. И пусть она окончательно всё испортит — хотя куда уж больше — она должна знать:
— Короче, тогда, в универе, когда я сказал, что владелец НефтьДорТранса мой дед — я соврал. Никакой он мне не дед, так, однофамилец. Мой дед обычный инженер и живёт в Королёве.
Наконец, её взгляд хоть немного оживляется. Пустоту разбавляет что-то похожее на уже знакомую ромашкинскую злость смешанную с недоумением:
— Не дед? Но… зачем ты это придумал?
— Да чёрт знает. Хотел произвести более сильное впечатление, — говорю и, наверное, впервые в жизни ощущаю, как вспыхивают скулы. — Я же не знал тебя ещё совсем, думал, что влиятельный дед-миллионер хороший довод не послать меня куда подальше.
— Поэтому ты запрещал мне о нём говорить при Вячеславе Филипповиче. Задвигал что-то о том, что он с отцом своим поругался, что у них сейчас что-то типа холодной войны… И про умершего деда просил не упоминать, ведь отцу неприятно всё, что связано с бывшей женой… — задумчиво произносит она и тут глаза её в ужасе округляются: — Получается, ты выдумал смерть другого своего деда по матери, всю эту ересь про наследство сочинил, только для того чтобы в каком-то споре выиграть? В тебе хоть что-то святое вообще есть?! Ты человека заживо похоронил!
Заговорила, злится, зелёные глаза пылают яростью. Злость особенно обрадовала, значит, просыпаются эмоции, а эмоции это хорошо, значит, может, ещё не всё потеряно.
— Ну не настолько я уж опустился. У моей матери нет отца, он умер, когда она была маленькой, стало быть, никакого деда у меня тоже нет.
— И учёбы в Гарварде не было, и никто тебя оттуда не выгонял, — горько усмехается.
Чувствую себя настолько омерзительно, как не чувствовал никогда в жизни. Отмотать бы сейчас плёнку жизни назад, я бы прямо там, в клубе, во всеуслышание признался, что я лузер, обмазался бы собачьим дерьмом и трижды прокричал кукареку, лишь бы только не стоять сейчас здесь и не видеть в её глазах разочарования.
— Если твой дед не миллионер, то откуда бы ты три миллиона для меня взял? Или хотел меня кинуть?
— Бентли бы продал.
— Тебе же его лично владелец НефтьДорТранса Милохин подарил, — усмешка стала ещё более горькой.
— Я его выиграл в прошлом году, в одном споре со Ждановым. Так, ерундовая тема была… — признаю’сь и понимаю, что ниже падать уже некуда. Привет, дно, мы молочные братья. — Ну дебил я, Юль, что с меня взять. Ну хочешь, забей меня до смерти вот этими мясными рогаликами, хочешь, надавай оплеух, что хочешь со мной делай, — обезоружено расставляю руки в стороны и жду, — надеюсь! — что она кинется на меня с кулаками, обольёт последними словами, выпустит пар, а потом, когда она в бессилии выдохнется, я сделаю всё, костьми лягу, лишь бы она меня простила. Но она ничего не делает, просто смотрит: с презрением, какой-то жалостью и болью, и от этого её взгляда по венам разливается горячая лава неминуемой потери.
Бесполезно. За такое не прощают. Она — не простит.
— Эти мясные рулеты мама моя с любовью приготовила не для того, чтобы ими в тебя бросаться, — больше ничего не говоря, Гаврилина проходит мимо и направляется прямиком на выход.
Бросаюсь следом и в какой-то отчаянной агонии хватаю её за предплечье:
— Юль, пожалуйста, не уходи! Я идиот, знаю, но я правда не думал, что вот так всё получится, не знал, что…
Момент икс.
Милохин-красноречивый романтик, чтоб тебя! Ты где шляешься?! Но няша, халк и остальные за кем можно удачно спрятаться куда-то испарились. Остался я. Просто я.
— Короче, я по ходу влюбился. Не уходи. Дай мне шанс всё исправить и заслужить твоё доверие.
— Руки убери. И не смей ко мне больше приближаться. Никогда, — цедит она и скрывается за дверью кухни.
А потом она ушла, забрала мать, они вместе прыгнули в такси и уехали. Провожать гостей пришлось недоумевающему отцу, ответить что-то внятное которому я был не в силах. Мои силы, как и смысл жизни поджав хвост ушли вместе с моей маленькой, но такой сильной духом любимой девочкой.
Гудок, второй, третий, тридцатый, сто пятый…
— Чего тебе? — шипит в трубку мелкая.
— Она у тебя?
— Нет её у меня! Не звони сюда, предатель. Никогда, понял?
— Осечка — я звоню на её телефон. Понятно, что она не подойдёт, просто скажи — как она?
На заднем фоне слышатся сдавленные рыдания Юли и причитания Хлебовны. Внутри словно оборвался жизненно важный трос. Что же я наделал…
— Нормально она. Намного лучше, чем с тобой, — бурчит мелкая и нервно: — Всё, не звони, я больше трубку не возьму, а Юля тем более.
Вот и всё.
Я не спал всю ночь: курил, пил и многократно порывался то ехать в Печатники и ломиться до победного в дверь Гаврилиной, то на Садовую, чтобы набить морду Пашутину. Почему-то винить его было проще, чем самого себя.
Отец, как верный взрослый товарищ хлопал меня по плечу и говорил что-то о том, что всё образуется, что надо подобрать сопли и быть мужиком, что надо не опускать руки и добиваться её дальше. Но я знал, что после такого она и на пушечный выстрел меня к себе не подпустит. Что это конец, полный крах и гейм овер моей никчёмной жизни.
К утру я всё-таки как-то уснул, прямо в кресле на балконе, с тлеющей сигаретой в руках. Мне снилась чернильная пустота, внутри которой, на самом дне, сидел Филипп Бедросович и, осыпая себя из пакета лепестками роз, заунывно тянул: “а я и не знал, что любовь может быть жестокой, а сердце таким одиноким, я не знал, я не знал…”
И я не знал. До её появления я вообще многого о себе не знал.
Несколько дней я пытался дозвониться до неё, достучаться, сторожил под дверью, караулил в универе. Разумеется, на звонки она мои не отвечала, а едва завидев в коридорах универа переходила на другую сторону, смотря в одну точку перед собой и в упор меня не замечая. Её верная подруга Цветкова как незримая тень неотступно ходила за ней следом, и едва я только пробовал сделать шаг в их сторону, как самка овчарки оберегающая своё потомство бросала на меня ненавидящие взгляды. Того и гляди в горло вцепится. Доступ к Гаврилиной мне был перекрыт по всем фронтам, а потом и вовсе началась подготовка к защите диплома и она пропала со всех радаров.
Именно тогда моя жизнь стала окончательно невыносимой.
Гаврилина незримо преследовала меня повсюду, куда бы я не сунулся, везде натыкался на то, что о ней напоминало: забытая зубная щётка в ванной и блеск для губ на комоде, сложенные по особенному полотенца в шкафу, впитавшийся в стены, мебель и мою душу аромат ванили.
А когда я нашёл на полу кухни закатившееся под посудомойку зёрнышко арабики, то чуть разрыдался как маленький мальчик, вспоминая, как мы отнимали друг у друга пакет кофе, а потом целовались лёжа прямо на рассыпанных по кафельной плитке зёрнах.
Мне не хватало её. Я угасал. Ни с кем не общался и много пил. А потом понял, что так больше продолжаться не может и решил попробовать использовать последний отчаянный шаг к примирению…