Глава 30
Разлепляю словно залитые свинцом веки и тут же жмурюсь от света ночника. Он совсем тусклый, но бьёт по глазным яблокам словно палящее полуденное солнце.
За окном темно. Сколько сейчас времени? Почему я сплю в джинсах? И почему так раскалывается голова?
Держась рукой за гудящий затылок, кое-как сажусь и ощущаю себя словно в аэротрубе. Я никогда там не была, но кажется, что ощущения там точно такие же.
Какого чёрта происходит?
Щурясь, смотрю на своё отражение в зеркальной дверце шкафа и тут же всё вспоминаю: Джон меня предал и мы наклюкались с Анькой на балконе нашей съемной однушки. А потом пришёл Милохин и силой утащил меня домой.
Просто отлично.
Превозмогая раскалывающую черепную коробку боль, всё-таки поднимаюсь и плетусь в ванную. Только лишь умывшись ледяной водой и почистив дважды зубы начинаю чувствовать себя более-менее сносно.
Больше никогда… Ни за что… Ни единого глотка этой гадости!
Интересно, где Малиновский? И что делает? Наверное, Милохин надо мной, что же ещё. Такой эпик! Не удивлюсь, если сделал кучу фоток меня спящей и выложил в инстаграм с каким-нибудь унизительным хештегом.
Аккуратно спускаюсь по ступенькам вниз. Буквально каждый шаг отдаётся пульсаций в висках, да так, что приходится непроизвольно морщиться.
Даня сидит в гостиной у включенной плазмы, расслабленно привалившись спиной к диванной подушке, а скрещенные ноги положив на край журнального столика. Услышав шаги поднял голову и расплылся в широченной улыбке:
— Нифига себе ты спишь, как мужик с хорошего бодуна. А храпишь как! Соседка приходила, просила выключить перфоратор.
— Очень смешно, — спорить, язвить, пререкаться нет ни физических, ни моральных сил.
Меня предали, я растоптана, дайте мне пострадать.
Чувствуя себя умирающим лебедем захожу на кухню и вижу на барной стойке стакан воды, с двумя лежащими рядом огромными белыми таблетками, и закрытую банку пива.
— Выбирай, чем лечиться будешь, — появляется он в дверном проёме следом. — Я бы на твоём месте отдал предпочтение пенному слева. Уж поверь, у меня опыт есть.
— Нашёл чем бравировать, — бросаю таблетки на дно стакана и смотрю, как миллионы крошечных пузырьков, лопаясь, с шипением устремиляются вверх. Забираюсь на высокий барный стул и, поставив локти на столешницу, подпираю щёки кулаками.
Мне очень грустно. Неописуемо. И надо же было быть такой наивной слепошарой дурой.
Милохин подтягивает себе другой стул и садится напротив. Бросаю на него взгляд полный немного презрения. Пусть только попробует начать ржать, глумиться над ситуацией или читать нотации. Но он не ржёт, не глумится и вообще необычайно серьёзен.
— Ну как ты?
— Нормально, — беру стакан и мелкими глотками отпиваю щиплющую язык несусветную гадость.
— И ты что, совсем не знала, что он тебе изменяет?
— Он не мог мне изменять, потому что мы даже ни разу не встречались. Видели друг друга только по скайпу и переписывались. Разве это отношения.
— Но ты же говорила, что у вас всё серьёзно. В Америку к нему собиралась.
— Потому что я дура, — допиваю содержимое стакана до дна. — Можешь ржать. Давай, я же знаю, что и ты и Цветкова всегда считали этот мой виртуальный роман полной чушью. Кстати, правильно делали, что так считали. К сожалению, я сама в упор не замечала, что со мной играют.
Хочет поиздеваться — пусть. Плевать.
— По-моему, этот твой Джон — полный кретин, — серьёзно резюмирует Даня, и я недоверчиво поднимаю на него взгляд:
— А как же хвалёная мужская солидарность? Один за всех, все бабы дуры, спартак — чемпион, и всё такое.
— Ни один мужик не поддержит другого, если он творит ересь
— Ой, да брось строить из себя святого! Будто ты никогда не использовал девушек в своих целях! Будто ты никого никогда не бросал и не оставлял с разбитым сердем!
— Использовал, — честно признаётся он, вертя в руках непочатую банку пива. — Но только тех, кто сами хотели быть использованными. Я не влюблял кого-то в себя намеренно, чтобы поднять тем самым свою самооценку. У меня с ней и так всё отлично.
— Вот именно! — завожусь. — Вы только и думаете, что о себе и своём драгоценном эго! На чувства других вам наплевать!
— Мне не плевать. Я не твой Джон.
— Он не мой! К счастью, уже не мой. Да и не был никогда моим. Пусть катится на все четыре! Сейчас же поднимусь наверх и добавлю его в чёрный список, — пытаюсь слезть со стула, но Милохин перехватывает мою руку
— Юль, да забей ты. Неужели будешь убиваться по какому-то придурку? Брось.
— Убиваться? Ещё чего! Да пошёл он! — всё-таки спрыгиваю на пол и уверенно поднимаюсь наверх, с твёрдым намерением написать ему какую-нибудь гадость, после чего навсегда вычеркнуть из своей жизни.
Голова не прошла, но злость разгоняет по венам колючий адреналин, поэтому кажется, что стало легче, и я даже будто ощущаю какой-то невероятный душевный подъём. Но войдя в комнату, включив ноутбук и уткнувшись в изображение на заставке, где стоит улыбающийся Джон, а рядом прилепленная с помощью фотошопа я, я вдруг как дурочка начинаю рыдать. Утыкаюсь лицом в ладони и давай себя жалеть.
Рыдаю я долго и с извращённым упоением, оплакивая разбитые мечты и первый в своей жизни серьёзный облом. А когда, размазывая по щекам слёзы, раскрываю-таки опухшие зарёванные глаза, вижу перед собой Милохина. Тот стоит напротив опустив ладони в карманы серых домашних шорт, и смотрит на меня так, как не смотрел никогда раньше.
— Чего тебе? — хлюпаю распухшим носом. — Пришёл позлорадствовать? Ну давай. Говори, что я глупая, что всё ясно было с самого начала, или начни утешать, что я молодая и у меня всё ещё будет, или выдай одну из своих дурацких плоских шуток. Давай! Чего встал! И не думай — я реву не по нему совсем — он мне не нужен, и я его не любила, я реву от того, какой я была непроходимой дурой! Мне жаль себя ту, наивную.
Я жду привычных юмористических реплик, но он молча отлипает от стены и уверенно идёт в мою сторону, а затем, схватив горячими ладонями за щёки, безапелляционно притягивает моё лицо к себе ближе и целует. По-настоящему. А потом, не прекращая целовать, опрокидывает на кровать и продолжает изучать мой рот, язык, губы…
Отросшая щетина царапает кожу, сбивающий наповал крышесносный мужской аромат лишает рассудка. От него пахнет дерзостью, уверенностью и… сексом.
Тебе нравится? — шепчет его взгляд.
Я умираю… — отвечает мой.
Шуршат простыни, за окном стрекочут сверчки, откуда-то раздаются звуки приглушённой музыки, а я цепляюсь ногтями за его обнажённые плечи и молюсь, чтобы он никогда не выпускал меня из плена этого пьянящего сумасшедшего морока.
Смешалось всё — вчера и сегодня, день и ночь, прошлое и настоящее. Если бы поцелуем можно было вершить правосудие, разводить тучи, убивать и воскрешать — Милохин был бы тем самым мессией.
Теперь я знаю, для чего пришла в этот мир — чтобы почувствовать вкус его поцелуя.
Когда его аккуратно блуждающая по телу рука не встретив препятствий перешла в более активное наступление, я будто бы вынырнула из самого сладкого на земле сна и занервничала:
— Стой! Да стой ты! Подожди, — тяжело дыша, перехватываю его руку и заглядываю в ставшие вдруг почти чёрными глаза. — Это что у нас сейчас происходит?
— Ничего. Мы просто целуемся.
— Нет, почему именно прямо сейчас? Почему вдруг в эту самую минуту?
— Потому что я не хочу больше сдерживать себя и чего-то ждать. Я и так слишком долго был пай-мальчиком, — он закрывает глаза и снова тянется к моим губам, но поток моих умозаключений так просто уже не остановить.
Всё, финита. Бабочек в животе съели тараканы из головы.
— Не-ет, подожди-и, — спихиваю его с себя и, сев, горделиво убираю упавшие на лицо спутанные волосы. — Я знаю, почему ты накинулся на меня прямо сейчас. Я тебя раскусила!
— Потому что догадалась, что ты мне небезразлична? Ладно, признаюсь — актёр я паршивый. Но это единственное, в чём я плох. Иди сюда.
Взгляд коварный. Ох какой опасный этот его взгляд…
— А вот и нет! Потому что ты понял, что именно сейчас я как никогда уязвима и меня надо брать, пока тёплая. Брать не только в том смысле, о котором ты сейчас подумал.
— Извини, но после такого поцелуя весь смысл сконцентрировался в одном месте. Могу показать каком.
— А тебе лишь бы всё шутки шутить! — вскакиваю с кровати и начинаю наматывать по комнате нервные круги. — Вот что и требовалось доказать, что все до единого мужика — козлы! Вам всем только одну вещь надо, вернее две — подмять под себя женщину и использовать её в своих грязных сексуальных целях. Ты ничем не лучше Джона: он плёл мне то, что я хочу услышать, а ты, прекрасно зная о том, какой эффект имеют твои поцелуи, попытался бессовестно меня соблазнить! Воспользоваться моим подавленным состоянием.
— Мне кажется, у тебя передозировка аспирина, — констатирует он и нехотя поднимается следом за мной. — Да будет тебе известно: когда мужчине нравится женщина — он её целует, и это совсем не означает, что он озабоченный извращенец, только и думающий, как бы затащить в свою койку очередную жертву.
— Спасибо, что помог мне правильно сформулировать всё мною невысказанное. Именно так я и думаю. Ты — озабоченный извращенец. Ты и твой… язык.
— Даже немного обидно, что ты только один язык заметила.
— Всё, это невозможно! Уходи! — тычу пальцем на дверь. — И спать отныне будешь в гостиной. Папе скажем, что снова поругались.
— Кто? Ну вот кто внедрил в твою голову всю эту чушь? — закипает он. — Если тебя обманул кто-то один, это совсем не означает, что так будут делать все! Люди же как-то находят новую половину после больных расставаний, женятся…
— А потом заводят любовников за бугром и расходятся. Всё, я больше не верю в брачные узы, как и в любовь. Никому нельзя верить. И вообще — уходи, — снова указываю пальцем на дверь и демонстративно отворачиваюсь в другую сторону.
— Если я сейчас отсюда уйду, то на этом точно всё. Я не сопляк — бегать за тобой не буду, — грозится он, и тон его не предвещает ничего хорошего.
— Ну и отлично. Точно всё — это то, что надо.
Раздаётся хлопок двери и я остаюсь одна в оглушительной тишине. И нет больше сверчков, нет музыки. Нет ничего. Только я одна — дурочка, с опухшими после самого лучшего в моей жизни поцелуя губами.
Ночью я лежу одна под одеялом, в окно светит полная луна, но сна ни в одном глазу. Я думаю, думаю, думаю… Нет, не о Джоне и его предательстве, а о Милохина и его глазах, губах, руках, задорном заразительном смехе, вечно падающей на глаза непослушной чёлке, всегда уместных и на самом деле смешных шутках…
Я вспоминаю его запах, вкус поцелуя, трения обнажённой кожи о кожу и прихожу к выводу, что я не просто дура, а дура в квадрате.
Зачем я его прогнала? Зачем несла всю эту чушь? Я же так не думаю, тогда зачем?
Ответ прост — я просто испугалась нахлынувших вдруг чувств, таких сильных, что ураган Катрина жалкий ветерок, по сравнению с силой моей тяги к Милохину. Обманывать себя бессмысленно — я влюбилась. В собственного мужа. Какая ирония.
Заниматься самобичеванием невыносимо: поднявшись с кровати бесцельно побродила по тёмной комнате, полежала свернувшись калачиком на его софе, а потом приоткрыла дверь и прислушалась к звукам сонного дома.
Нет, это невозможно! Пусть я буду дурой в кубе, лишь бы не терпеть эту давящую неопределённость.
Выскальзываю в коридор, бреду на цыпочках к лестнице и едва не подпрыгиваю, когда столкиваюсь на ступеньках с Милохиным.
— Привет, а ты чего тут? — пищу, боясь даже дышать.
— Не спится.
— И мне.
Мы стоим и молча смотрим друг на друга: я в дурацкой пижаме с малинами, он в нелепых семейных трусах в крупную ромашку.
— Пройдём спать? — вдруг говорит он, и я коротко киваю
— Пойдём.
Мы не сговариваясь поднимаемся наверх и ложимся на кровать, тесно прижимаясь друг к другу. Я ощущаю лопатками биение его сердца, тяжесть его руки на своей талии, горячее сопение в затылок.
Когда его дыхание становится ровным и глубоким, я тоже сладко засыпаю. Так сладко, как никогда ещё в своей жизни.