Часть 6
Рабыни и я вместе с ними пили кавойе - черный, чудесно пахнущий, горько-сладкий напиток - и ели лепешки, когда кастраты принесли вышитые рубахи-распашонки, плащи, целиком скрывающие фигуру, с капюшонами, и платки из расписного шелка, с длинной бахромой по краям. С ними пришел господин Вернийе; он окинул всех хозяйским взглядом, огладил бородку, улыбнулся, кивнул и сказал толстяку Биайе, что товар пребывает в полном порядке. Пора собираться в дорогу. Рабыни очень развеселились. Они были счастливы покинуть это место - и принялись болтать о мужчинах, которые придут смотреть на них на ярмарке. Одеваясь, они обсуждали, как можно привлечь к себе взгляд понравившегося мужчины: как подводить глаза, чтобы они казались ярче, как раскачивать бедра и показывать приподнятую грудь, как выставить ножку, как встряхнуть волосами... Рабыни были очень уверены в себе; их радовала возможность что-то изменить и какое-то варварское ожидание этой игры в кости, этой лотереи, где брезжилась вероятность счастья на их лад. Я глубоко задумалась, пока Шуарле учил меня особым образом завязывать платок: чтобы прикрыть нижнюю половину лица, до самых глаз, а бахрому спустить на лоб, спрятав под нее волосы. В Ашури-Хейе считалось вызывающим не скрывать лица так же, как у нас в Приморье считается вызывающим не опускать глаз. Рабыни должны были выглядеть скромными девицами - они и выглядели. Мне казался смешным этот контраст между их укутанными фигурами, олицетворявшими совершенную застенчивую робость, и словами, в которых смелость мешалась с насмешливой дерзостью - но я молчала. Мне казалось, что в моей жизни все кончено. Я решила, что не буду жить, если не найду другого способа избежать насилия и позора. От этой мысли стало полегче - хотя я смутно понимала, что в новом доме будут другие слуги, скорее всего - кастраты, напоминающие Биайе, а не Шуарле, и они не позволят мне покончить с собой. Меня мутило от тоски, а Шуарле молчал и только расправлял складки на моей одежде и прибирал мои волосы. Разрисовать свое лицо я не позволила. Кажется, я разуверилась во всем - в том числе, и в дружбе Шуарле. Я не могла злиться на него, он был слишком жалок и мил мне - но глубоко огорчилась. В сопровождении кастратов женщины вышли за пределы огороженного стеной сада. В мощеном дворе дома Вернийе стояли две запряженные четверками крытые повозки, вроде фургонов бродячих циркачей - только парусина не была разрисована. Шуарле приподнял полог одной повозки; внутри лежал тюфяк, заваленный подушками. Рабыни влезли внутрь - по трое в каждую; со мной оказались злая Хатагешь и пышечка Астарлишь. Шуарле забрался к нам и задернул за собой ткань. Судя по стуку копыт и голосам, во двор въехала верховая стража, их было не меньше шести-восьми человек. Я не могу сказать точнее: женщины смеялись и пытались проделать дырочки в парусине или распустить ее по шву, чтобы поглядеть на стражников, но Шуарле им этого не позволил. Рабыни обиделись и принялись, по обыкновению, дразнить и высмеивать его. Мой друг, против обыкновения, почти не обращал на их брань внимания. Он молчал и казался погруженным в себя. Девицам вскоре наскучило его молчание, и они принялись бесстыдно обсуждать свои лунные дни, отвар шалфея, помогающий от боли в животе, и такие подробности ночных утех, что мне стало... не то, чтобы противно, но чрезвычайно неловко. Обычно я старалась уйти от разговоров этого рода; сейчас уходить оказалось некуда - и я была вынуждена слушать их и думать о своем будущем положении. Я впервые хорошо представила себе то, что меня ждет - и у меня не укладывалась в голове сама возможность позволить любому чужому человеку проделать со мной подобные вещи. Я начала всерьез прикидывать, каким именно образом лучше всего оборвать собственную жизнь. Самым лучшим мне показался осколок зеркала, который можно воткнуть себе в горло - ведь зеркало непременно должно оказаться на темной стороне богатого дома. Теперь я потихоньку себя накручивала и набиралась решимости. Дорога оказалась гораздо скучнее, чем сидение взаперти в доме Вернийе. В повозке было жарко и тесно. Рабыни сняли плащи и платки и вели нескончаемые цинические разговоры, которые напомнили мне матросов на юте, только наизворот. За невозможностью уединиться, тут приходилось справлять нужду в отхожую дыру, проделанную в днище повозки; девиц это очень забавляло, мне казалось мучительно неловким. Хорошо еще, что Шуарле покидал повозку с этой целью. Мы слышали стук копыт, скрип колес, голоса нашей собственной стражи и проезжающих, щелканье кнутов, мычание - вероятно, перегоняемого скота, песни возчиков - но ровно ничего не видели. Только раз, когда Шуарле на миг приподнял полог, в щели мелькнул ослепительный и бесконечный луг, пестрящий цветами, а над ним - опрокинутое небо. Солнце, постепенно поднимаясь, золотило и просвечивало парусину, по которой то и дело проходили какие-то тени - очевидно, тени фигур, движущихся вокруг; потом оно стало клониться к вечеру и золотистое сияние угасло. В сумерки в повозке стало темно, и рабыни принялись возиться в потемках, хихикая и обмениваясь непристойными шуточками. Шуарле все молчал - и когда повозки остановились, так же молча принес ужин, очень скромный. С собой взяли сухой сыр, красные сладковатые плоды с пряным запахом и сдобные лепешки, все это можно было запить травным настоем. Рабыни заснули вскоре после еды. Шуарле ушел, меня это жестоко опечалило. Вообразив, что теперь он не хочет даже говорить со мной, я долго сидела без сна, глядя на отблеск костра, пляшущий по парусине полога. В конце концов, я, кажется, задремала и проспала совсем немного. Я проснулась от того, что холодная рука тряхнула меня за плечо, а вторая зажала рот. Открыв глаза, я увидела в тусклом свете едва брезжащего утра абрис лица Шуарле - его глаза светились в полумраке огоньками свечи, золотыми, оранжевыми, а лицо отражало этот свет, как полированный металл. Он был невероятно спокоен. Я потянулась убрать его ладонь с моих губ, но он отрицательно качнул головой. Убедившись, что я буду молчать, протянул мне плащ и платок. Пока я неловко укутывалась, он пристально следил за спящими рабынями. Я вдруг с легкой оторопью заметила у него на коленях длинное лезвие чего-то, вроде морского тесака - Шуарле вытер с него кровь, но металл все равно выглядел тускло от темных разводов. Когда я, наконец, повязала платок, мой друг подал мне руку - и мы выбрались из повозки. Стояло белесое утро; небеса еще только начинали сереть. Между повозками тлел костер; у костра, укутанные в одеяла, спали стражники, а несколько поодаль - Биайе, которого можно было легко узнать по толщине и тоненькому похрапыванию. Вокруг была странная местность - каменистая, заросшая кущей незнакомых мне растений, казавшихся в сумерках темной косматой массой. Густой туман мешал видеть вдаль. Лошади, и верховые, и упряжные, были распряжены и привязаны к скобам на бортах повозок недоуздками - кроме двух, которые стояли под седлами. - Ты ездишь верхом, Лиалешь? - спросил Шуарле еле слышно. Он всегда звал меня "Лиалешь" - Цветущая Яблонька. Я не ездила верхом и покачала головой. - Тебе придется, - сказал Шуарле. - Это наш единственный шанс освободиться. Я истово кивнула. Слава Господу, мелькнуло в моей голове, среди нас есть тот, кто знает, что делает. Шуарле улыбнулся шальной отчаянной улыбкой и указал мне на лошадь. Я изо всех сил попыталась сесть в седло; это, вероятно, было очень смешно. Шуарле, улыбаясь, подсадил меня и придержал стремя. Я думала, что надо скакать очень быстро - но Шуарле, сев верхом, взял мою лошадь за узду, и мы поехали шагом, очень медленно и осторожно. Стука копыт было почти не слышно на влажной от росы, пружинящей от травы земле. Когда наши лошади обошли стоящие повозки, я заметила еще одного стражника; он не лежал, а сидел, прислонившись спиной к колесу. Его поза казалась чрезмерно расслабленной, а голова упала на грудь, залитую черным - я догадалась, что он мертв. Шуарле взглянул на него, как на камень, и повернул наших лошадей на дорогу. Стук копыт стал чуть слышнее, зато темный след, оставляемый на траве, с которой мы сбивали росу, прервался - дорога вся была выбита подковами. Так, можно сказать, крадучись, мы ехали до тех пор, пока повозки не растаяли в тумане. Потом Шуарле кивнул мне и ударил своего коня пятками по бокам. Пока лошади шли, я отлично держалась в седле; теперь же, когда они сменили аллюр на довольно-таки быструю рысь, мне стало ужасно неудобно и страшно. Лошадиная спина ходила подо мной ходуном, темные тени мелькали вдоль дороги - я изо всех сил ухватилась за повод, но все равно думала, что сейчас упаду под копыта. - Лиалешь, - сказал Шуарле, обернувшись, - врасти в седло. Прилипни к нему. Двигайся вместе с лошадью - и ничего не бойся. Я очень старалась. Шаг лошадей становился все шире. Дорога плавно пошла вверх; с одной стороны от нас поднималась поросшая зеленью горная стена, с другой был обрыв, наполненный туманом. Я подумала, что в тумане мы можем сорваться вниз, но дорога виднелась отчетливо - черная от утренней влаги, заросшая по сторонам какими-то взъерошенными кустами. Спустя примерно три четверти часа, когда небо начало потихоньку розоветь, Шуарле придержал своего коня. Бег снова превратился в ленивую рысцу. Я обрадовалась, потому что от напряжения у меня разболелась поясница и затекла спина. Теперь можно было чуть-чуть отпустить окаменевшие мышцы. - Отдохни, Лиалешь, - сказал Шуарле ласково. - Мы оторвались. Вряд ли нас начнут искать скоро - и уж точно нас не станут искать здесь. Звук его голоса каким-то образом помог мне осознать, что мы, во-первых, уже на свободе, а во-вторых, подвергаемся смертельной опасности, как беглецы. Я улыбнулась Шуарле как можно теплее - в душе я давно посвятила его в рыцари, а в это утро он стал моим камергером и коадъютором, самым доверенным лицом. Я чувствовала себя виноватой перед ним: как я могла в нем усомниться? Мой несчастный друг был отважным и верным мужчиной, несмотря на телесную немощь. - Меня поражает твоя отвага, Шуарле, - сказала я восхищенно. - Ты убил стражника? Этого огромного мужчину? Воина? Как же тебе удалось? Шуарле усмехнулся. - Я не хочу тебе рассказывать, Лиалешь. Это слишком гадко для принцессы. Просто - обманул его, заставил забыть осторожность и перерезал горло его собственным ножом, когда он совсем ни о чем не думал. Потом забрал его сумку. - Ты очень умен. - Я наблюдателен, - загадочно сказал Шуарле с довольно жестокой улыбкой. - Гранит иногда уязвимее песка. Я давно знал этого человека и достаточно сильно его ненавидел. Но смирился бы и совладал с собственной ненавистью, если бы не ты. - Знаешь, - сказала я, - я бы никогда не догадалась, что ты настолько храбрый и сильный. Шуарле придержал лошадь и взглянул мне в лицо: - Дело не в силе или храбрости, - сказал он просто. - Дело в том, что я люблю тебя, Лиалешь. У меня нет крыльев, но сердце уцелело. Я чуть не задохнулась. Он тронул мой локоть: - Ты отдохнула? Нам надо торопиться. Мы ехали горными дорогами довольно долго. Утро перешло в день, солнце перевалило через зенит и тени снова начали удлиняться, когда Шуарле сказал: - Ты, наверное, голодна и устала, Лиалешь? Я невольно хихикнула. - Я думала, ты никогда этого не скажешь. От долгой дороги у меня болело все тело. Я была не просто голодна: мне казалось, что лучший обед сейчас - это живая индюшка, проглоченная целиком, вместе с перьями. Стоял невозможный зной; мне было ужасно жарко в плаще и платке, а снять их Шуарле не позволял. - Солнце обожжет тебя, - сказал он, - а Нут разгневается на нас. Я только тихо радовалась, что Шуарле прихватил с собой флягу с водой. Он несколько раз давал мне глотнуть - правда, пить все равно хотелось. Так что его позволение на отдых меня просто осчастливило. - Хочешь спешиться? - спросил он, и я радостно кивнула. Мы остановили лошадей в чудесном месте. Горная речка весело текла по камням, распространяя свежий запах воды, низвергаясь водопадом в небольшое озерцо и вновь вытекая оттуда. В зарослях на берегу лошади могли спокойно щипать траву, невидимые с дороги. Я с наслаждением села на упругий мох, покрывающий теплые валуны сплошь, как зеленовато-седой ковер. Шуарле зачерпнул для меня воды из реки. Я, наконец-то, смогла умыться. Вода в реке была очень холодной, но это приободрило и развеселило меня. Шуарле вынул из седельной сумки лепешки, вяленые абрикосы и два куска копченой курицы - еда показалась мне восхитительной. Я ела и смотрела на своего друга. Его лицо за эту ночь и этот день осунулось, даже глаза запали. Он все время прислушивался, отламывая кусочки лепешки - я заметила, что еда его не слишком занимает. - Ты не спал всю ночь, да? - спросила я. - Наверное, ты очень устал. Тебе нездоровится? - Я не люблю ездить верхом, - сказал Шуарле. - Но это ничего. Мы уехали далеко. К вечеру мы доберемся к перевалу, а завтра совсем растворимся в горах. Опасность от стражников Вернийе нам вряд ли грозит. Они не станут искать тебя здесь и рисковать собой. - Это очень опасные места? - спросила я и поежилась. - Да, - коротко ответил Шуарле. - Достаточно. - Ты удивляешь меня, - сказала я, улыбаясь. - Мой милый товарищ не боится того, чего боятся солдаты. Я горжусь дружбой с тобой. - Они люди, а я - нет, - сказал Шуарле почти весело. - Ими движет любовь к деньгам, а мной - любовь к принцессе. У них нет шансов. - Погоди. А почему ты не человек? - Не совсем человек, - поправил Шуарле. - Полукровка. Наполовину сахи-аглийе. Так я впервые услыхала это слово. - Птица? Разве бывают ядовитые птицы? И потом - часто ты сам говорил, что у тебя нет крыльев... - Лиалешь, - сказал Шуарле, - я все расскажу вечером. Нам надо ехать дальше. Ты отдохнула? Мне ничего не оставалось, как кивнуть. После того разговора, даже после упоминания об опасности, мне настолько полегчало, что я принялась глазеть по сторонам. Я потихоньку приноровилась к лошади. Сидя взаперти, я совсем отвыкла от красот Божьего мира - и теперь с наслаждением рассматривала чудные деревья с бледно-молочными, будто восковыми соцветиями и стволом, поросшим густой шерстью, высокую траву, птиц, перепархивающих между камней... Я никогда прежде не бывала в горах - их каменные громады, то сияющие белыми снегами на вершинах, то зеленеющие, как неизмеримо высокие стены, увитые плющом, поразили мое воображение. Ровно ничего страшного я не видала. Шуарле же все озирался, будто ждал чего-то. Уже на закате, когда самые камни казались розовыми от уходящего солнца, он остановил лошадей у странного места: три каменных столба, высотой в пару человеческих ростов, торчали у самой тропы, а из-под них бил маленький ключик. Крохотное, как мисочка, водное зеркало кто-то аккуратно обложил позеленевшими камешками. - Дальше нам сегодня не надо, - сказал Шуарле и спешился. Я тоже слезла с лошади. У меня сильно болела спина; я потерла поясницу, потянулась, и спросила: - А почему? Еще совсем светло... Шуарле принялся расседлывать лошадей. Он сложил на земле седельные сумки, потом снял упряжь и сбрую и небрежно отбросил в сторону. Лошади подошли к ключику и стали пить. - Ты не станешь их привязывать? - спросила я. - Я думаю, они нам больше не понадобятся, - сказал Шуарле. - Пешком мы, наверное, пройдем - но лошадей тут не любят. Я сам их не люблю. - Кто не любит? - Мои родичи, - Шуарле тихонько вздохнул. - Я даже не уверен, что они полюбят меня, когда увидят, Лиалешь. - Ядовитые птицы? - улыбнулась я. Он кивнул и начал собирать в кучу сухие веточки. Я догадалась, что нужен хворост для костра, и стала помогать ему. Шуарле притащил несколько сухих слег, разломал их и разжег огонь. Мы набрали в котелок воды, чтобы заварить травник, и достали из запаса еще пару лепешек. Мой друг снова замолчал. Я тронула его за плечо: - Послушай, ты же обещал рассказать! Ты ведь не обманул меня? Шуарле уселся удобнее, обхватив руками острые колени. Сказал, глядя в огонь: - Лиалешь... это место называется Хуэйни-Аман. - Горы - чего? Зла? - Не совсем. Аманейе. Ночных и неживущих, существ, которым нигде нет места. Выходцев из-за реки. - Из-за реки? Ты ведь не хочешь сказать - просто с другого берега той реки, которую мы проехали, правда? Шуарле кивнул и подбросил в костер сухую веточку. - Есть Мистаенешь-Уну, Великая Серая Река, - сказал он тихо. - За нее уходят тени мертвых. За ней живут боги и демоны. Иногда они переправляются на этот берег. Они и есть аманейе - а главная из них Госпожа Нут, Великая Мать. Люди узнали о ней... от нас. - Ты демон или бог, Шуарле? - Не смейся, Лиалешь. Мой отец - сахи-аглийе, а мать - женщина, да еще и рабыня. Вот что я знаю о своем рождении. Может, отец любил мать. Может, он соблазнил ее или взял силой. Об этом она никогда не говорила. Важно, что он так и не узнал, что она отяжелела его семенем - иначе забрал бы ее к себе. Судьба аманейе в мире людей - двойка на костях Нут. - Двойка - это всегда проигрыш? - спросила я. Шуарле снова кивнул. - Смертельный проигрыш. Полукровок обычно убивают в колыбели, но человек, которому принадлежала моя мать, был жаден. Ему не хотелось терять раба в моем лице. И он заплатил заклинателю духов... за это, - и дотронулся пальцем до звезды между бровей. - Она не смывается, она никогда не смоется, потому что краска вколота под кожу иглой. Это - цепь, приковавшая меня к земле. - Иначе ты мог бы летать? - Да, - Шуарле совсем свернулся в комок. - Но этого им показалось мало. Они знали о силе аманейе и решили лишить меня ее тоже. Так делают послушным вьючный скот. Потом меня перепродавали из рук в руки, пока не продали Вернийе. Я - удобная вещь для него: у меня больше сил, чем у людей в таком положении. Вот видишь - я раб людей, я их ненавижу. - Но - не меня, правда? Он погладил меня по щеке. - Ты не похожа на других человеческих женщин. Ты не презираешь меня - я не ненавижу тебя. Ты еще очень юна, твои мечты кажутся мне несбыточными - но я буду помогать тебе, пока живу, за то, что ты ни разу не попрекнула меня... увечьем. Я не выдержала и обняла его. Шуарле вздохнул и замер, прошептав: - Все-таки это хорошо... Я положила голову на его плечо. Некоторое время мы молчали, потом я осмелилась спросить: - Шуарле, а почему - мечты несбыточные? - Я не верю, что мы переберемся через море, - сказал он грустно. - Я не думаю, что сумею проводить тебя до дома твоих родителей или твоего жениха, и что там у нас будет прекрасная жизнь. Но я верю, что тебя любит Нут - и что она, возможно, не оставит и меня. Я вручил себя ей. Пусть все выйдет, как лягут кости. - Пусть, - сказала я. Мне было очень тепло и спокойно, так, будто меня охраняла вся гвардия моего отца. Я сразу во все поверила, но совершенно не чувствовала страха. Одно дело - некроманты и ведьмы у нас дома, а другое - Шуарле, мой друг, существо, которое я никак не могла считать исчадием зла. Здесь, в краю перевернутого месяца, мои представления тоже изрядно перевернулись. Шуарле устроил мне ложе из седельных сумок и укутал меня двумя плащами. - Ночью тут бывает очень холодно, - сказал он. - Надеюсь не дать тебе замерзнуть. К вечеру и вправду стало прохладно, но я почему-то заснула быстро и крепко. Я уже давно не спала так спокойно - вероятно, у меня было очень хорошо на душе, невзирая на наши отчаянные обстоятельства. Утром свежесть разбудила меня чуть свет. Шуарле, спавший, завернувшись в одеяло, прямо на траве, проснулся еще раньше меня и теперь подкладывал хвороста в костер, чтобы заварить травник. - Жаль, что у нас нет с собой кавойе, Лиалешь, - сказал он, улыбаясь, когда заметил, что я уже проснулась. - Им легче согреться. - Знаешь, - сказала я, - в нашем положении можно греться даже простой кипяченой водой. Это совершенно все равно. Одна из наших лошадей за ночь куда-то ушла. Вторая паслась в зарослях неподалеку; Шуарле легко ее поймал, но не стал седлать, а навьючил нашими сумками. - Мы с тобой пойдем пешком, - сказал он. - Так мы вернее не наступим на что-нибудь плохое. Пока у нас есть еда и кое-какие вещи - будет неплохо, что их несет лошадь, а не мы, но нести тебя я ей больше не доверю. Видишь эти столбы? Это - граница мира аманейе. - Люди сюда не ходят? - спросила я. - Бывает, ходят, - отозвался Шуарле. - Ищут сокровища, собирают травы и разные вещицы, нужные для ворожбы. Не всегда возвращаются. - А мы дойдем по этим горам до побережья? - спросила я робко. - Не до того места, откуда выехали, - сказал Шуарле. - Мы дойдем до Улиши-Ам-Тейа, Теснины Духов. От нее рукой подать до Лаш-Хейрие, до столицы людей. В столице бывают огнепоклонники с южных побережий, они приезжают продавать рыбу и жемчуг. Может быть, кто-то из них знает морской путь в твою страну. Его методично описанный план совершенно меня успокоил. Не знаю, почему - но страх исчез совсем. Мне было любопытно в высшей степени - и только. Все-таки я была ужасно самонадеянной и глупой девицей. Начало путешествия пешком я восприняла, как замечательную веселую прогулку. Мы шли налегке; я успела привыкнуть к плащу, а платок, отчасти спасающий мою голову от палящих солнечных лучей, был подоткнут уголками и не мешал. Тропа, каменистая, но вполне сносная для ходьбы, заросла по сторонам замечательно яркими цветами - мне стоило большого труда удержаться от желания срывать их. Над цветами реяли стрекозы - зеленовато-синие стрелки со слюдяными крыльями, блестящие, как опалы. Уморительные птички, похожие на перепелок, только крупнее, перепархивали то тут, то там - Шуарле заметил мне, что их вкусным мясом можно будет легко питаться, когда у нас закончится провиант, но пока мне было грустно об этом думать. Деревья, мохнатые, как вязаные носки, росли на ровных площадках, а прямо из склонов поднимались кривые сосны, изящно изогнутые, будто бра со свечами, такие удивительные, что хотелось их нарисовать. Хвоя этих сосен, вовсе не колючая, длинная и пушистая, как пучки волос, свисала с ветвей едва ли не до земли, окружая их стволы нежно-зеленой кисеей. Наша лошадь шагом брела за нами, позвякивая сбруей. Над горами высоко вздымались бледные, выцветшие от жары небеса, и солнце лило с высот зной, от которого впереди дрожал воздух... Если бы Шуарле не дернул меня за руку, я, вероятно, глазея на цветущий склон, наступила бы на... Право, я затрудняюсь назвать то, что увидела, взглянув под ноги. Оно струйкой спускалось между камней, а через тропу переливалось довольно широкой, ладони в четыре, шелестящей лентой. Лента состояла из крохотных тел, похожих на желуди, поросшие мохнатыми колючками - очевидно, под каждым "желудем" имелось некое подобие ножек, на манер муравьиных, но я их не видела. И шли они, как муравьи, сплошным, очень тесным потоком. Их было бесконечно много; в воздухе повис странный запах, острый и резкий, затрудняюсь определить, приятный или противный. - Не двигайся, - приказал Шуарле вполголоса и сделал два осторожных шага к шевелящейся ленте. Лента заколебалась и, как бы нехотя, отклонилась в сторону. - Все, как будто, в порядке, - сказал Шуарле, обхватил меня за талию и, прежде чем я опомнилась, перенес через поток странных существ. Им, как мне показалось, это вовсе не понравилось. Я увидала, как лента выгнулась над дорогой подобно мосту, а мост качнулся прямо к нам - почему-то зрелище стало жутким. - Отойди назад! - приказал Шуарле отрывисто и резко. Я попятилась спиной вперед, не спуская с него глаз, а он снова начал меняться, в этот раз - радикально. Я увидала, как его руки, шея, лицо приобретают металлический блеск, а потом с некоторым страхом заметила, как этот металл, подобно воде, начинает просачиваться сквозь одежду. Через несколько секунд Шуарле выглядел, как статуя из ртутно переливающейся живой меди, а воздух сильно похолодел вокруг него - на дорожных камнях и траве даже легла изморось. В это время петля "колючих желудей" вытянулась и ринулась к нему. Я не успела разглядеть подробностей: раздался пронзительный свист и резкий, но слышимый, скорее, костями, чем ушами, раздирающий визг, лента распалась вокруг тела моего друга, ее клочья осыпались на дорогу и прямо-таки впитались в утоптанный щебень. Через миг все пропало. Шуарле, совершенно обычный, очень мне знакомый, стоял на пустой тропе, уронив руки и тяжело дыша. Я подбежала к нему и обняла. - Мы живы, - пробормотал он. - Дивлюсь, - и сел на тропу. Я присела рядом. К нам подбрела удивленная лошадь. - Я перетрусил до смерти, - сказал Шуарле. - У меня получилось больше, чем всегда, потому что я за тебя перепугался. - А что это было? - спросила я. - Не знаю, - сказал он, мотнув головой. - Надо уходить отсюда. Я помогла ему подняться. Он ухватился за луку седла нашей лошади и пошел рядом с ней - как я поняла, чтобы не опираться всем весом на мое плечо. Лицо моего друга выглядело очень усталым и больным. - А почему ты решил, что это опасно? - спросила я. - Они были, пожалуй, даже смешные... Шуарле не ответил, лишь махнув рукой в сторону. Я проследила за его жестом - и содрогнулась, увидев в траве лошадиный скелет, весь проросший травинками насквозь. Между ребрами лошади, как в клетке, лежал человеческий череп, а кости человека, как видно, рассыпались вокруг. Я оглянулась. Было ужасно тихо. На другой обочине, между камнями, я заметила еще один череп, собаки, волка, или, быть может, лисы. Крохотный мышиный скелетик хрустнул под моей ногой. Все кости выглядели такими белыми и чистыми, будто их специально очищали от остатков плоти; ни клочка шерсти, ни ниточки одежды не осталось нигде поблизости. - Ох, - сказала я и невольно схватила Шуарле за руку. - Это... желуди их съели? - Это не желуди, - сказал Шуарле. - Это аманейе. Мое прогулочное настроение тут же иссякло. На всякий случай я дунула через плечо. - Думаешь, мы доберемся до столицы по этим горам? - спросила я, снизив голос. - Надеюсь, - сказал Шуарле. - Мы точно не доберемся до нее по равнине, а по горам - как кости лягут. Здесь много всего, и много того, о чем я не знаю - но я знаю точно, что с людьми мне будет сложнее, чем с нечистью. Я согласилась. Путешествовать с Шуарле по местам, где живут обычные люди, было бы, очевидно, так же непросто, как путешествовать по Приморью в обществе некроманта. Законопослушные граждане могут прийти в ярость только оттого, что видят перед собой выходца из Того Самого Мира. А с нечистью, с помощью Господней, мы справимся. Мы отошли от того места примерно на милю, чуточку отдохнули и отправились дальше. Теперь я с напряженным вниманием смотрела по сторонам, ожидая от коварных мест любой опасности и каверзы. Горы полнились страшными чудесами. Ближе к полудню мы вышли к перевалу. На гладкой высоте, между вздымающимися скальными стенами, сплошь поросшими зеленью, вдруг явилось странное строение: изящная башенка, увенчанная шарообразным куполом и острым шпилем, на котором сияла золотая звездочка. В ее двери могла бы легко въехать конная повозка; их закрывала ажурная чугунная решетка в виде тонких веточек - все вместе смотрелось, как ворота в никуда. За решеткой надлежало бы увидеть горную стену и небеса на другой стороне, но за ней виднелся огромный город в солнечной дымке. Это было похоже на безумие. Я ясно видела, что башенку со всех сторон окружают пустынные горы без признаков жилья; я обошла ее вокруг, но и с другой стороны за решеткой отчетливо виднелась широкая проезжая дорога, ведущая к городским воротам, высокие стены из массивных глыб темно-красного камня, статуи сторожевых чудищ, охраняющие въезд, золоченые вымпела и лошадиные хвосты, крашенные алым, развевающиеся над распахнутыми стальными створами... Я видела улицы и дома, выложенные изразцами; напротив въезда бил фонтан, обсаженный вокруг кустами цветущих роз. Это был прекрасный город, может - самый прекрасный из всех, какие мне доводилось видеть, но в нем не было людей. Город казался совершенно пустым, хотя печи дымились, и струи фонтана вздымались к небу, и все вместе отнюдь не выглядело мертвым, пыльным и заброшенным... Я тронула решетку - и Шуарле мгновенно схватил меня за руку: - Не смей, что ты делаешь?! В тот же миг бесплотный голос, скорее женский, веселый и светлый, донесся из обманного простора внутри башни: - Войди, девушка! Войди, отрок! Вам будут рады! - и мужской голос, очень приятный, низкий и теплый, добавил: - Вы в великой тени. Вам откроются заветные тайны... - Бежим отсюда, - сказала я сипло. Не помню, как скоро мы остановились отдышаться. Я, запыхавшись и вспотев, еле втискивала воздух в легкие. Шуарле погладил меня по плечу: - Ничего, Лиалешь, все обошлось. Я кивнула, рассеянно оглядываясь. Мой взгляд остановил чудовищный гриб. Мне случалось собирать грибы в монастырском парке, я считала себя большим докой по грибной части, но ничего подобного никогда прежде не видела. Этот грибной монстр достал бы своей отвратительной шляпкой, сизовато-бурой, покрытой какими-то белесыми бородавками, до моей груди, а в обхвате казался просто необъятным. Его ножка, обтянутая паутинными нитями, раздвинула собой замшелые валуны. Даже умирая с голоду, я бы не стала прикидывать, съедобен ли он - ответ представлялся очевидным. - Да, - сказал Шуарле, отследив мой взгляд. - Этому грибу и я бы не доверял. Я кивнула, мы забрали лошадь и пошли прочь - но тут нас окликнули сзади: - Далеко ли вы направляетесь, детки? Шуарле мгновенно обернулся - и я за ним. Сморщенный мерзкий старикашка смотрел на нас из-под огромной нелепой шляпы каким-то плотоядным взглядом. - Разве я должен отчитываться перед тобой, уважаемый? - спросил мой друг, пытаясь быть любезным. - Наша дорога - наша забота. Мир тебе. - Ай-яй-яй, - зацокал старикашка, вытянув в трубочку беззубый рот. - Что ж это так огорчает тебя, маленький цветочек? Мое восхищение тобой? Моя очарованность твоей госпожой? - Твой почтенный возраст внушает уважение, но слова заставляют в нем усомниться, - сказал Шуарле. - Глядя в вечность, не годится отводить взор на суетные мелочи. - И кто бы счел суетными мелочами юность и прелесть? - хихикнул старик. - Какие у нас гости! Мой народ гостеприимен. Да не скажет никто, что пришедших к нам деток здесь встретили без должной любви, хе-хе... Лицо Шуарле замерло; он, кажется, к чему-то напряженно прислушивался. Я беспомощно оглянулась вокруг - и дернула его за рукав: вокруг нас росли грибы. Они росли прямо на глазах, вспучиваясь сквозь щебень, валуны и дерн; их шляпки, покрытые слизью и пупырышками, увеличивались с невозможной скоростью - от размера блюдечка до размера блюда для парадного торта в королевском сервизе. Увидев это, Шуарле ахнул и потащил свой тесак из ножен. - Уй-вай! - вскрикнул старикашка и затрясся от хохота. - Какой острый ножик! Что ты собираешься делать им, бедный птенчик? Может, позволишь мне почистить под ногтями? - и протянул к нам ужасно длинную руку с растопыренными узловатыми пальцами. На каждом рос ноготь, не короче самого пальца, блестящий, как стилет. Шуарле прикрыл меня собой, но я почувствовала, как сзади кто-то схватил меня за бок. - Какая беленькая кошечка! - заскрипел у меня под самым ухом такой же гнусный голос - и я завизжала, а Шуарле с размаху всадил свое оружие в бородавчатое существо, прикоснувшееся ко мне. Из твари хлынул поток слизи и чего-то, вроде гноя, она издала скрипучий вопль - а все грибы вокруг вдруг зашевелились, вставая на ноги и отряхивая землю и паутину, обнаруживая под шляпками сморщенные якобы человеческие лица, выпрастывая когтистые лапы. - Какая радость! - верещали они, норовя хвататься за нас и осклабляясь. - Только взгляните, кто это нынче сюда пожаловал, братья! Человеческая девочка не убежит, птичий мальчик не улетит - и перед ужином будут забавные игры! - я, с ужасом озираясь, сообразила, что приняла за потрепанную одежонку свисающие клочья и складки серой кожи, а шляпы росли у оборотней-аманейе прямо из голов. Как, в предвкушении кошмарной потехи, менялись их тела - я не в силах описать словами. Упомяну только, что... что некоторые их части удлинялись гораздо быстрее рук и выглядели куда опаснее. Шуарле дрался, как загнанный в угол волк. Я не могла себе представить, что у него столько сил и отваги. Его тело снова стало живым металлом - и я слышала, как когти оборотней скребут по нему с нестерпимым звуком, как камень по стеклу. Шуарле успел ударить клинком двоих - прежде чем его схватили за запястье и выкрутили руку. Мне оставалось только вырываться и пинаться, с яростью, но без особой надежды. Я поняла, что мы пропали. Но вдруг что-то изменилось. Шуарле вырвал руку из цепких лап хихикающего оборотня, жесткие пальцы, державшие меня, разжались - и мы оказались на пятачке свободного пространства. Пыхтение и радостный визг оборотней стихли; я услыхала резкий свист, будто кто-то размахивал чудовищным мечом. Я инстинктивно обернулась, и увидела летящих сахи-аглийе. Не узнать их было нельзя. Их медные тела сияли на солнце. Громадные крылья, показавшиеся мне отточено острыми, заменившие им руки, разрезали воздух с угрожающим шипением - они выглядели одновременно очень твердыми и эластически гибкими, как полоса закаленной стали. Их ноги превратились в драконьи лапы с кривыми когтями, а тело оканчивалось хвостом, упругим, как хлыст, со скорпионьим жалом на конце. Человеческие лица снизу от глаз вытягивались в хищные пасти, оснащенные ужасными клыками, подобными кривым ножам. Каждое из этих существ напоминало ожившее геральдическое чудище. Их вид ужаснул оборотней. Утеряв человеческое подобие и снова обретя грибной вид, они начали как-то сдуваться, сморщиваться - и просачивались под землю, оставляя на поверхности мокрые слизистые пятна. Мы с Шуарле стояли, прижавшись друг к другу, завороженно глядя вверх - этот медный блеск с небес выглядел столь внушительно и угрожающе, что страх и ярость, вызванные грибами, как-то растворились и пропали. Неужели, мелькнуло в моей голове, мой несчастный друг был создан таким же сияющим чудовищем? Как великодушно с его стороны не ненавидеть всех людей поголовно за отнятую свободу парения в лучезарной высоте в виде такого потрясающего зверя! А сахи-аглийе, тем временем, опустились на горную тропу, принимая человеческий облик - и во главе этой стаи оказалась молодая женщина. Она была жестка, словно отполированное лезвие. Ее прекрасное лицо, черное, как у всех жителей этой страны, с такими же янтарными очами, как у Шуарле, выражало насмешливое презрение. Густые тяжелые волосы, заплетенные во множество кос и закрученные в жгут, она небрежно закинула за спину. Мужской костюм - винно-красная рубаха, кожаные штаны и высокие сапоги - подчеркивал вызывающее совершенство ее тела. Высокая грудь, не нуждающаяся в корсаже, поднимала мягкую ткань, а пояс свободно свисал на бедра с тонкой талии. Меня поразил шипастый хвост, вьющийся вокруг ее ног - он так и не пропал. Ее красота казалась очевидной, как свет - но в этой ликующей дикой прелести все же было что-то отталкивающее. Женщину сопровождали трое воинов - молодых мужчин, хвостатых, как и их госпожа, отличающихся статями барсов. Они, впрочем, остановились поодаль, как вассалы. Женщина же подошла к нам, разглядывая нас с веселым и бесцеремонным любопытством. - Что это за мясо в грибной похлебке? - сказала она, остановившись против меня. - Ты, белый цыпленок! Из-за тебя я не смогу подать своему мужу на нынешний ужин пирожки с грибами! Ее вассалы сдержанно заулыбались. - Мы признательны тебе, госпожа, - сказал Шуарле, но женщина-аглийе оборвала его пренебрежительным жестом. - Цып-цып-цып! Таких, как ты, жарят, когда они жиреют. Какой соус тебе больше по вкусу - медовый или чесночный? Ах да, грибной! Мужчины-аглийе усмехались, но несколько принужденно - а меня эта реплика привела в тихое бешенство. - Да, мы признательны, - сказала я, глядя в глаза воительнице. - Но удивлены, что сила кичится жестокостью. До сих пор я полагала, что красоте не к лицу бессердечность. Женщина окинула меня надменным взглядом. Я смотрела прямо. Шуарле нашел мою руку на ощупь и сжал мою ладонь в своей. - Ты хоть понимаешь, с кем говоришь, глупая курица? - спросила она, кажется, начиная по-настоящему раздражаться. - Я - первая жена наследного принца Ашури-Хейе, мое имя - Раадрашь, и люди должны падать ниц, когда я им показываюсь. - Спасибо за вести, новые для меня, - сказала я. - Я - принцесса северной страны по ту сторону моря. Здесь меня зовут Лиалешь, я не оскорбляю незнакомцев и не люблю ставить людей на колени. - У тебя слишком длинный язык, - сказала Раадрашь, сдвинув прекрасные брови. - Принцесса? Ну что ж, значит, принцу будет не зазорно развлекаться тобой. Я подарю тебя мужу на ужин вместо грибных пирожков. Надеюсь, твоя белая кожа понравится ему на пару ночей. Ее свита рассматривала землю под ногами. Шуарле сказал: - Принцесса не бывает наложницей. Она бывает женой или мертвецом. - Молчи, ничтожный, - сказала Раадрашь. - Мы увидим принцессу с севера - рабыню принца с юга, это будет весело. А что до тебя - я придумаю, как наказать твою дерзость: отдать тебя грибам или скормить псам. Возьмите их с собой! Не успела я возразить, как воины Раадрашь покрылись медью и развернули крылья. В следующий миг мы с Шуарле оказались у них в когтях, а земля стремительно провалилась вниз. За этот полет я перестала завидовать птицам, хотя, возможно, была неправа в своей скоропалительности: мои ощущения, скорее, напоминали ощущения мыши, несомой совой на съедение, чем самой совы. Горизонт тошнотворно танцевал перед моими глазами; я смотрела вниз - и видела разверзающуюся бездну, белую, коричневую и зеленую, в которой лес выглядел, как мох, а белые пики ледников - как куски колотого сахара. Медные когти сжимали мои бока до острой боли - но мышиный ужас перед высотой отвлекал от будущих синяков. Иногда, когда мне удавалось чуть повернуть голову, я видела аглийе, который нес Шуарле так же, как и меня. По лицу своего друга я понимала, что для него этот полет - изощренное и жестокое издевательство, что он не испытывает мышиного ужаса, чувствуя лишь смертельную тоску и боль от собственного ничтожества. В эти моменты я ненавидела людей, которые его искалечили. Замок втыкался в небо, как каменный шип. Он продолжал собой одинокий пик: черные стены вырастали из черного массива скалы. Мостик, тоньше цепочки для лампады, если смотреть сверху, соединял каменные ворота с горной дорогой на другой стороне ущелья. Я отчетливо осознала, что этот мостик, по-видимому, сделанный из канатов и дощечек, удержит осторожно переходящего человека, но под вьючной лошадью порвется на части. Эту эфемерную нить можно было с легкостью уничтожить - и тогда цитадель на скальном клыке становилась неприступной для всех, кроме Господа. Воздух в этой горней высоте был редок и холоден, несмотря на ослепительный солнечный свет. У меня закружилась голова от зимнего запаха здешнего августовского ветра. Аглийе перелетели крепостной вал и поставили нас с Шуарле на выщербленные временем плиты внутри двора, напротив входа в главное здание. Мне показалось, что воин, несший меня, как-то замедлил свой полет, несколько раз взмахнув крыльями на месте, чтобы опустить меня, не ушибив моих ног. Это заметила и Раадрашь. - Йа-Кхеа, - окликнула она воина, едва успев принять человеческий облик, - ты оказываешь рабыне принца неподобающие почести. Йа-Кхеа, Мрак, если я правильно перевела его имя, прищурил длинные узкие глаза, склонил голову и негромко сказал: - Не вижу в том корысти, госпожа, чтобы будущая любовница моего господина прибыла ко двору, уподобившись черепахе, разбитой о камень. - Ты не можешь понять простых вещей, - презрительно бросила Раадрашь. - Тупой солдат, твое дело - буквально исполнять приказы! - Госпожа, - окликнул ее второй воин, моложе, с заостренным лисьим лицом - тот, что нес Шуарле. - Позволь мне заметить, что ты не приказывала нам убить. Мы поняли, что наше дело - донести... - Зеа-Лавайи, - насмешливо сказала Раадрашь, - ты напрасно пытаешься быть предупредительным. Йа-Кхеа просто глуп, а ты строишь из себя умника. Я больше не желаю слушать вашу болтовню. Охраняйте их, я отправляюсь в покои принца. С этими словами она развернулась, задев Зеа-Лавайи концом косы, и, стремительно взбежав по ступенькам, скрылась за тяжелой дверью из резного черного дерева. Я, дрожа от холода и тревоги, подошла к Шуарле, который хмуро смотрел ей вслед. - Прости меня, Лиалешь, - сказал он так печально, что у меня заболело сердце. - Я - просто бесхвостый щенок. Я лгал себе, я думал, что справлюсь - а получилось, что ты попала в беду из-за моей самонадеянности. - Ты вел себя очень достойно и отважно, - сказала я. - Не наговаривай на себя. Жестокость встречается повсюду - как ты можешь винить себя, если виноваты другие? Он бледно улыбнулся. Я погладила его по плечу. - Послушай, а у тебя тоже был хвост? Как у них? Вправду? Шуарле чуть не подавился невольным смешком: - Много чего у меня было, - сказал он саркастически. - А вот теперь не будет и головы. Хорошо бы - только у меня. Воины Раадрашь молча слушали наш разговор. Я думала, что говорить им нельзя, но Зеа-Лавайи, наверное, Месяц, точнее - Лунный Серп, вдруг нарушил молчание: - Знаешь, Йа-Кхеа, - сказал он, обращаясь к своему товарищу, - когда господин выйдет, я попрошу его отослать меня облетать окрестности, охранять стадо, переносить через ущелье мешки с мукой - но избавить от должности телохранителя госпожи. Йа-Кхеа криво усмехнулся. Третий воин, носящий ухоженную косу ниже лопаток длиной и такую же ухоженную бородку, сказал: - Если вы будете так несдержанны, кто же станет охранять госпожу? Она попадет в Сети Ли-Вайалешь, или оборотни поймают ее и сожрут... и наш господин будет долго горевать... а потом приблизит к себе другую... к общей радости. Его товарищи тихо рассмеялись. Шуарле, увидев, что воины не настроены злобно и мрачно, спросил у Зеа-Лавайи: - Господин, а правда ли, что муж госпожи - принц людей? Тот самый принц, о котором... много говорят? Воины снова принялись смеяться. Зеа-Лавайи сказал со снисходительным дружелюбием: - Откуда придорожному цветку знать о жизни барсов? Наш господин, Тхарайя, сын человеческого государя и аглийе, полукровка. Шуарле открыл рот и сделал несколько судорожных вдохов, как пойманная рыба. Это развеселило воинов еще больше. - Гранатовый государь, будучи еще юным, как-то повстречал на охоте аглийе, - продолжал Зеа-Лавайи. - Женщину, подобную ночной неге, и запаху жасмина, и жаркой грезе. И увидев, влюбился в ее небесную красу безоглядно и не думая о последствиях. Рассказывают, что он приезжал в горы, чтобы увидеть ее, и пел ей песни, как очарованный бродяга, и забыл о сне и еде - и в конце концов она подарила ему ночь. А потом - оставила свое дитя под кустом роз в его саду. - Человеческое дитя, - заметил Йа-Кхеа, - старший принц, отважный воин. Пошел в мать телом, в отца душой. Только вот... Хлопнула дверь. Принц со странной родословной, сопровождаемый своей женой, спустился во двор. - Это твой подарок? - спросил он, с любопытством разглядывая нас. Я тоже на него посмотрела. В безобразной драке с аманейе-грибами с меня стащили платок, а плащ я, кажется, потеряла. В распашонке и нелепых здешних штанах, которые я вдруг осознала на себе, знакомиться с особой королевского дома было глупо и неприлично, но я решила не прятать лицо и не опускать глаз. Принц Тхарайя, Ветер, был уже далеко не юн, а мне с первого взгляда показался почти пожилым - вероятно, из-за лица: безбородого, но небритого и усталого, с морщинками под светло-карими глазами, у губ и между бровей. Он стриг волосы коротко, и в челке светила седая прядь, удивительно яркая на вороном фоне. И, на мою беду, от матери-аглийе его высочество унаследовал хвост: он повиливал им, как рассерженный кот - было очень тяжело отвести от хвоста взгляд. - Какая ты беленькая, - сказал принц и чуть улыбнулся. Его улыбка оказалась незлой, даже печальной. Я вдохнула, сделала несколько шагов ему навстречу и, не зная, как полагается кланяться по здешнему этикету, чинила политес в три такта - что, вероятно, забавно выглядело без кринолина. Улыбка принца стала заметнее; Раадрашь хмыкнула. - Видеть вас - честь для меня, господин, - сказала я, забывшись - и тут же поправилась, - видеть тебя. - Глупа, как пробка, - сказала Раадрашь, усмехаясь, - нахальна, невоспитанна, но - красивые волосы, правда? - Господин, - сказала я, - прошу тебя, позволь мне сказать несколько слов. Аглийе из свиты принца и принцессы тем временем собрались во дворе; кое-кто из дворни выглядывал из зарешеченных окон. Я чувствовала взгляды всем телом, как на парадном приеме. - Ты просишь позволения? Скажи, - кивнул принц. - Я прошу у тебя, господин, милости для своего слуги, - сказала я. - Он был верен мне в опасности и беде, и сделал все, что в его силах. Я не могла платить ему ничем, кроме дружбы и покровительства - а он был предан всем сердцем. Несправедливо наказывать слугу за дерзость госпожи, если кто-то из сильных счел, что дерзость имела место. Вокруг стало очень тихо. - Да она совершенно сумасшедшая, - негромко проговорила Раадрашь, и все это услышали. Принц Тхарайя поднял одну бровь. - Почему ты об этом просишь? - Потому что госпожа Раадрашь пообещала, что скормит его псам, - сказала я. - Может, это была ее шутка или угроза, сорвавшаяся в запальчивости, но госпожа - принцесса, а Шуарле - раб, он не может не принять всерьез эти слова. Принц выслушал меня, кивая головой. Раадрашь дернула плечами, развернулась и ушла в покои, захлопнув за собой дверь. Я чувствовала спиной присутствие Шуарле, и сознание необходимости правильных слов придавало мне сил. - Господин, - продолжала я, - прости мне этот вид. У меня нет другой одежды, той, что выглядит достойно. Все наше имущество потеряно. Я просто хотела добраться до дома - а это очень далеко - но у меня нет свиты, кроме Шуарле, а горы полны опасностей... - Я думаю, - сказал принц, - тебе больше ничего не угрожает. И твоему стражу - тоже. Раадрашь высказалась необдуманно, никто не станет убивать его. Считай себя моей гостьей... тебя проводят на темную сторону, - и махнул Йа-Кхеа рукой, а потом быстро удалился. - Пойдем, цветочек, - сказал Йа-Кхеа. - Я покажу, где тут живут женщины. - Я не цветочек, - поправила я, улыбнувшись. - Мое имя Лиалешь - Яблоня больше, чем Цветок. Шуарле ведь может следовать за мной? Воин кивнул и Шуарле взял меня за руку. Его ладонь была холодной и влажной. Йа-Кхеа проводил нас через обширный зал, окна которого украшали цветные витражи, а стены - мозаики в виде цветущих кущ и райских птиц, к резной двери, ведущей в покои женщин. Уже около этой двери пахло привычно - лучше, чем на темной стороне в доме Вернийе, но все тем же гераневым и розовым маслом, жасминовой эссенцией и лавандовым мыльным настоем. Угрюмый боец, войдя внутрь этого покоя, стал еще угрюмее и принялся пристально смотреть в пол. Зато я, войдя внутрь, нашла помещения прекрасными. Здесь, в ароматной тенистой прохладе, я вдруг вспомнила, что дорожную пыль можно смыть, а одежду, покрытую гнусными пятнами грибной слизи, снять и заменить другой, чистой. В этот момент я искренне благодарила принца Тхарайя в душе. Йа-Кхеа, не входя внутрь, распахнул дверь в комнату с высоким сводом и зарешеченным стрельчатым окном. К этому окну неодолимая сила и притянула мой взгляд: за его решеткой ярко светило солнце, а глубоко внизу лежали облака, похожие на взбитый сливочный крем. Под облаками я не разглядела земли. - Ах, Шуарле! - сказала я восхищенно, подбежав к окну и усевшись на подоконнике. - Как прекрасно жить на такой божественной высоте! Как святые отшельники в горных монастырях! - Да, - отозвался Шуарле. - Отсюда мы не сбежим, даже если очень захочется... - Эй, птенец, - окликнул его Йа-Кхеа. - Пойдем-ка со мной, не могу больше тут торчать. На миг мне стало жутко. - Шуарле! - пискнула я. - Воин, пожалуйста, не уводи его! По жесткому лицу Йа-Кхеа, на котором скулы выглядели, как из камня вырезанные, промелькнул некий светлый блик, похожий на улыбку. - Госпожа, - сказал он, - тебе нужна одежда, ты сама сказала. И мой господин разгневается, если узнает, что женщину оставили голодной. Твой грозный страж никуда не денется. Я отпустила их кивком, но радость моя сильно поблекла. Оставшись одна, я принялась изучать комнату. Обстановка, как и в доме Вернийе, выглядела скудно, если сравнивать с женскими покоями севера. Разве что тюфяки на полу заменяла низенькая тахта, застланная шелком и заваленная подушками разных размеров - а в остальном все то же: тот же мохнатый ковер, правда, чистый и прекрасной работы, то же зеркало, правда, громадное, в половину моего роста, и в отличных бронзовых рамах, тот же туалетный столик - правда, на нем красовались не глиняные кувшинчики, а изящные безделушки из серебра и хрусталя с самоцветами, те же резные сундуки. Но, в сущности... Мне отчего-то стало грустно. Только Шуарле, вошедший с корзиной и ворохом одежды, несколько меня утешил. - Что-то сталось с нашей лошадкой, - вспомнила я, заглядывая в корзину. - Хочешь винных ягод? Шуарле кивнул, отщипнул часть грозди и присел на постель рядом со мной. Он выглядел хмуро и нахохленно. - Тебя что-то огорчает? - спросила я. - Мы - в тюрьме, Лиалешь, - сказал Шуарле, не глядя в мою сторону. - Мы - в гостях, - возразила я, стараясь быть убедительной. - Его высочество производит впечатление незлого и разумного человека. Его жена - несколько взбалмошная особа, но мы постараемся с ней помириться. - Взгляни на это, - сказал Шуарле и встряхнул вышитую золотыми облаками шелковую рубаху. - Я думаю, это шили для любовниц принца. Я рассмеялась. - А что его люди должны были предложить мне? То, что шили для него самого? Да я бы могла играть в прятки в его сапогах! - я отпила отличного густого молока из кувшина, обнаруженного в корзине, и продолжала: - Он любезен с нами. Не стоит думать дурно о человеке, который нам покровительствует. - Мне показали, где ты можешь искупаться, - сказал Шуарле все так же мрачно. - И этот солдат, Йа-Кхеа, намекнул, что мне тут рады, как слуге с женской половины. По дороге от бассейна я видел человеческих женщин, и думаю, что они - жены или любовницы принца. - У принца может быть много жен? Шуарле пожал плечами: - Почему нет? Но старшая жена - Раадрашь. Нам будет совсем непросто жить с ней под одной крышей - или я вообще не знаю женщин. - Я думаю, это ненадолго, - сказала я, желая быть рассудительной. - Мы немного погостим в замке Тхарайя и отправимся дальше. А ты должен бы чувствовать благодарность принцу. - Я не чувствую, - отрезал Шуарле. - Я бы чувствовал благодарность, будь он слепой, слабоумный или восьмидесяти пяти лет от роду. Я расхохоталась. - За что ему все это? - Только слепой или слабоумный, встретив тебя на пороге, позволит тебе вскоре покинуть его дом, - констатировал Шуарле. - А восьмидесятипятилетний не позволил бы, конечно, но, быть может, стал бы думать о тебе, как о любимой внучке. - Принц и так немолод, - возразила я. - Ему лет за тридцать, - прикинул Шуарле. - Да, его высочество стары, - вздохнула я и Шуарле воздел глаза горе. - Ну пожалуйста, пожалуйста, не огорчай меня... лучше проводи до бассейна и помоги вымыть волосы, а? Между прочим, кровь сражений и грязь странствий делают тебе честь, но не особенно украшают. Шуарле не стал спорить дальше. Он сгреб в охапку мою новую одежду - довольно небрежно, я бы сказала - и открыл для меня дверь в коридор. Как всегда, я отослала Шуарле, прежде чем раздеться донага. Вероятно, по здешним меркам, это было моим личным нелепым предрассудком - но он столько раз показывал мне мужскую природу своей души, что я никак не могла перебороть стыда. Он помог мне отмыть волосы, но купаться я собиралась в одиночестве. Мраморный бассейн, полный теплой воды, в которую добавили соли, пропитанной жасминовой эссенцией, был великолепен; обитательницы замка не дали мне насладиться им в полной мере. Они пришли глазеть на меня, как рабыни в доме Вернийе, совершенно такие же бесцеремонные и самоуверенные, только недоброжелательности, полускрытой развязной веселостью, было побольше. Я решила, что они - не аглийе, а человеческие женщины - потому что без хвостов. Когда они объявились, мне пришлось всерьез бороться с желанием позвать Шуарле и укутаться во что-нибудь непрозрачное. Простыня из хлопчатой бумаги, которую я накинула на мокрое тело, тут же обозначила его с предательской откровенностью. - Говорят, она принцесса, - сказала статная женщина с медальным лицом. - Интересно, она - девственница? - Судя по тому, как она закуталась - да, - усмехнулась красавица, усеянная крохотными прелестными родинками. - Смотри, Гулисташь, она краснеет, как вишня! - Бледная немочь, - фыркнула женщина, маленькая, как белочка, блестя круглыми, очень живыми и, пожалуй, злыми глазами. - Так ее назвала госпожа Раадрашь - очень точно! - Госпожа слишком хочет быть королевой, - сказала Гулисташь со вздохом якобы сочувствия. - Ей так надо, чтобы хоть кто-нибудь родил господину ребенка, что она готова поступиться гордостью и таскать в дом мышей и лягушей... - Грустно, но, я думаю, госпожа и здесь ничего себе не выиграет, - снова фыркнула малютка, не заметив яда в тоне товарки. - Свои женщины родить не могут, как сможет это заморское чудо? Рассказывают, будто они холодные, как снег. Тем временем я потихоньку взяла себя в руки. - Ты права, - сказала я, улыбнувшись, по возможности, любезно. - Я холодная, как снег. И я собираюсь вскорости возвратиться в свою страну, где только снег, лед и волки в угрюмых лесах. А почему пытаться кого-то родить должны все подряд? Что же сама Раадрашь? Она ведь жена господина. Красавица в родинках (самая прелестная из них украшала уголок рта) усмехнулась и покачала головой, остальные взглянули враждебно. - Раадрашь - аглийе, - сказала красавица. - Ее отец, государь птиц, отдал ее господину, заключая боевой союз между аглийе и людьми, как залог военной помощи. Она думала, что идет замуж за аглийе и будущего короля людей, а отец господина объявил, что намерен пренебречь первородством полукровки и отдать право на трон тому из младших принцев, у кого будет больше детей. И вообще - человеку. - Но как это возможно?! - вскричала я. Почему-то меня страшно огорчила эта, творимая с принцем, несправедливость. - Это же дурно! - Да, она глупа! - снова фыркнула малютка. - Дурно! Вы слышали?! - Она здесь чужая, - сказала красавица. - Ты несправедлива, Далхаэшь. Послушай, белая, разве ты не знаешь, что у человека и аглийе может родиться дитя, но у полукровки, от кого бы то ни было - уже очень редко? Человеческий король обкусал себе все ногти на ногах с досады, что наш господин - его старший сын. Роду Сердца Города, правящему Ашури-Хейе, уже тысяча лет, он никогда не прерывался - а на нашем господине может прерваться навсегда по вине его отца... - Да уж, - сказала Гулисташь насмешливо и горько. - Господин Тхарайя отважен, силен, недурен собой, его воины держат в страхе врагов и соседей, его власть велика - над всем, кроме собственной судьбы. Родной отец считает его пятном на штандарте рода и не желает видеть его самого и его свиту-аглийе в своем дворце. Сам господин брал женщин без числа - и ни на одной не оставил следа, как дождь на каменной плите. Это кажется жалким... - Делает несчастными женщин, - зло вставила Далхаэшь. - Крылатая госпожа ведет себя достойно, если бы не она, наш господин Бесплодный Камень и нас раздарил бы своим офицерам! А госпожа добра к тем, кто проявляет уважение и покорность, она не дает женщин в обиду. Если ей удастся найти девицу, которая ухитрится родить - мы все будем жить в Гранатовом Дворце, а не в этом ледяном орлином гнезде, где вместо сада - три травинки между каменных плит. Жаль, что в этом случае нет никаких шансов! - закончила она безаппеляционно. - Мне Раадрашь не показалась доброй, - сказала я. Мне было нестерпимо грустно, непонятно почему. Далхаэшь резко указала на меня пальцем. - А почему, скажи, она должна быть доброй с тобой? Кто ты такая? Принцесса, говоришь ты - а сама таскаешься по горам, как бродяжка! Я уверена, что это ложь, причем, глупая. Тоже мне, свита принцессы - какой-то кастрат... - Он - тоже полукровка, - сказала я. - Вы послушайте только! - воскликнула Далхаэшь. - Она сравнивает своего кастрата, бесхвостого, которого продавали на ярмарке вместе со скотом - с нашим господином! Скажи об этом принцу - ему польстит! - Ну, - рассмеялась Гулисташь, - ее слуга не Каменная Плита! Этот - Песок, сколько в него не лей, ничего не вырастет! Ниоткуда! Я поняла, что никакой разговор не имеет смысла, и что темная сторона замка - и вправду изрядно темное место. Я собрала одежду и пошла прочь; я сильно озябла, но не могла понять, следствие это мокрой простыни или холод окружающей враждебности. За моей спиной женщины продолжали обсуждать принца и свою горькую долю. Шуарле ждал меня в комнате. - Приходила Раадрашь, - сказал он, обсушивая мои волосы. - Спрашивала, девственница ли ты и не хочу ли я прыгнуть вниз из этого окна. Ты кажешься мне не такой обнадеженной, как до бассейна. - Ты был прав, - сказала я печально. - Я ничего не понимаю в жизни. Наш хозяин очень несчастлив оттого, что у него нет сына - и дарит своих неудавшихся любовниц офицерам... хвостатым, я думаю. Что будем делать? - Что скажешь, - сказал Шуарле спокойно. - Хочешь - вправду прыгнем отсюда. Хочешь - посмотрим, что будет дальше. Видишь ли, Лиалешь, моя жизнь с некоторых пор - в твоих руках. - Ты - рыцарь, Шуарле, - сказала я. - А я - глупая девочка, это говорят все. - Не знаю, что такое рыцарь, - отозвался мой друг. - Если мы с тобой решили пожить еще немного, то может быть, я заплету твои косы? Пока ты еще жива, Лиалешь, тебе нужно выглядеть принцессой. Мне оставалось только согласиться. День прошел в тревожном ожидании непонятно чего. Шуарле позвали к тем самым резным дверям, ведущим в Светлые покои, когда уже настал настоящий вечер. Я собиралась ложиться спать, он как-то отвлек меня - и оказался прав: оказалось, что принц желает меня видеть. - Для визита уже поздно, - сказала я. - Это кажется мне неприличным. - Это неприлично, - сказал Шуарле, скептически разглядывая мой костюм. Рубаха из легкого голубого шелка, вышитая золотыми облаками, с разрезами на боках до самой талии, и штаны, тоже голубые, золотые и с разрезами были не того сорта, какой хорош для торжественных приемов. Им не хватало строгости. Я распустила голубой с золотом платок и укуталась в него, как в шаль, но это не многому помогло. Я уныло посмотрела на себя в зеркало. - Ты не можешь отказаться, - сказал Шуарле. - Пойдем, иначе решат притащить силой. - Ладно, - сказала я. - Пойдем. Мы придем туда вместе, а потом ты меня подождешь. Будет очень вежливо - его высочество и я со свитой. Шуарле коротко рассмеялся и мы с ним отправились в покои его высочества, как на опасное дело.