X
Она стояла неподвижно, только губы её дрожали. Я медленно, с опаской, протянул к ней руку, чтобы забрать оружие.
— Сумасшедшая!
Кто произнес эти слова? Я или мерзкий скрипящий голос в голове? Не могу сказать точно, но они ясно и четко отпечатались в моей памяти. Так же, как и её дрожащие ладони. Она пыталась сохранить остатки горделивого достоинства, цеплялась за осколки разбитого мною самоуважения. Не поворотив головы, оставаясь совершенно неподвижной, она дёрнула плечами, от чего моя шинель скользнула на пол. Она разжала ладонь. Пистолет с громким стуком упал.
Анриэтта выбежала из комнаты.
***
Я был напуган, хотя и не понимал всего трагизма. Действительно ли я любил Анриэтту, или всего лишь занял место вдовы Лопухиной, находившей прелесть (и выгоду) в её безумствах?
***
С неделю Анриэтта меня избегала, дичилась, как только я пытался с ней заговорить. Она целыми днями лежала на диване в гостинной, практически ни чего не ела. Её пышная черная юбка, когда-то так изящно подчеркивающая её талию, теперь висела мешковатой бесформенной массой на отощавшем теле.
А вдруг это припадки безумия? Как не стыдно признаваться, но в те дни я более опасался за собственную жизнь, нежели за жизнь своей жены.
***
Это случилось как-то внезапно.
Я возвращался с охоты, куда уходил теперь каждый день, дабы не видеть безмолвных страданий Анриэтты.
В усадьбе было тихо. Мы не держали много слуг.
Я прошёл в гостинную, поднялся в комнаты. Отсутсвие Анриэтты пугало, тишина сводила с ума. Словно затишье перед бурей, когда в умиротворенном безмолвии чувствуется опасность.
— Барышня изволили уйти-с, — невинно сообщила мне горничная с серебрянным подносом.
— То есть, как уйти?!
— Сказали навсегда-с, велели передать-с, письмо-с...
Она начала дрожать и заикаться, видя в какое негодование приводят меня её слова.
Я схватил письмо, лежавшее здесь же, на подносе с чаем. Оно было запечатано, воск казалось совсем даже не застыл.
Я вкрыл письмо, из которого выпал маленький, исписанный с двух сторон листок.
Я цеплялся за плывущие перед глазами строчки, выхватывал слова.
«Любимейший Альберт!
Посылаю тебе остатки всей своей нежности и душевной силы. Большую их часть ты уже присвоил себе. Мне казалось, что ты меня любишь, я обманулась твоими словами.
Ты стал, а может и был, таким же, как остальные. Ты не можешь любить сумасшедшую, ты не можешь любить ребенка от тайного брака крестьянина и безумной дворянской дочери. Ты был не так воспитан, Альберт. Хоть в тебе все и находили чудачества, это лишь черты твоей натуры, свойственные людям с горячим нравом. Ты стоишь намного выше всех умалишенных и безумных.
Впрочем, чтобы ты не говорил, ты очень похож на Печорина! Всё что рискнуло тебя полюбить должно погибнуть. А я тебя люблю, люблю, люблю... И более никого любить не посмею!
Не имеющая официального имени и фамилии, Анриэтта Мирумская»
— Когда она ушла?! — рявкнул я, смяная письмо в кулаке.
— Да вот, только что-с, барышня вышли, вы вошли-с...
Я кинулся прочь из усадьбы, я побежал через дикий луг. Вдали стояли горы, над ними чернели свинцовые тучи. Я бежал по колючей засохшей траве. Я не знал, куда бегу, я надеялся догнать неведомо кого.
Последний солнечный луч указал мне на голую ветвь низкорослого деревца. На тоненькой хворостинке, точно на костлявом пальце сверкнуло золотое кольцо... И мне показалось, что вдали мелькнула черная фигурка.
Нет, я больше не бросился в погоню, я не организовал поисков. Целеустремленность и усердие были свойственны мне лишь тогда, когда я был заинтересован выдумкой какой-либо авантюры. Поэтому я просто упал в колючую траву, сжав в руке её золотое колечко. Упал и зарыдал, как ребенок, у которого отобрали его любимую игрушку.
***
Я вновь вижу сон. Он преследует меня каждую ночь, гонится за моей искалеченной душой, вонзает свои холодные острые когти мне в сердце, обжигает морозной свежестью своего дыхания...
Я снова вижу её. Она лежит недвижима. Я всматриваюсь в её остекленевшие глаза, вижу матовые зрачки и лишенные блеска иссиня-серые радужки. Пальцы её согнуты на манер звериных когтей, под ногтями запекшаяся кровь. Лицо её приобретает безумное озлобленное выражение. Губы её дрогнули, изо рта потекла алая пенящееся кровь.
— Отчего ты солгал мне? Ты никогда меня не любил!
Мерзкий скрипящий голос грохочет в моей голове, бьется о стенки черепа. Я дрожу, пытаюсь отделаться от видения. Я кричу, я просыпаюсь...
***
Я снова возвратился в Петербург. Никто так и не узнал о моем несчастливом супружестве, но наши обручальные кольца я повесил на золотую цепочку, чтоб носить возле сердца.
Я снова попытался влиться в светскую жизнь, нанес несколько визитов. Читатель может укорить меня за то, что я недостаточно образно описывал портреты второстепенных, но всё же довольно значимых лиц нашей повести. Прошу оправдания в твоих глазах, друг мой, в те годы я был словно ослеплен, все окружающие слились для меня в серую безликую массу, я не видел ничего вокруг, когда мой взор был устремлен на неё.
Но теперь я точно пробудился от сладостного сна, возвратился назад, к горькой реальности.
Любил ли я её? Мог ли я дать себе ответ на этот вопрос?
Я презирал себя и презираю до сих пор. Я почитал себя за мужественного, волевого человека, но лишь теперь понял, что всегда был не более чем жалким трусом, вообразившем себя героем романа. Я всегда хотел быть человеком серьезным, но никогда не смотрел на мир глазами реалиста, во всем искал приключений. Что я любил в Анриэтте? Девушку, резко отличающуюся от общества, героиню с трагической судьбой, выразительно описанного романтического персонажа. Я забывал, что под всей её загадочной мрачностью скрывается исстрадавшаяся душа обиженного ребенка, слезы живого человека, отвратительное ей самой отчаяние. И бесконечное одиночество. В страданиях нет ничего красивого. Разве может человек искать отраду в страданиях, утешаться отчаянием? Я был тем, над чем всегда насмехался. Она, отогревшаяся чувством собственной любви, оказалась слишком веселой для того мрачного образа, который я нарисовал в своем воображении. На самом деле я не любил её как человека, мною был обожаем идол, которого я сам себе воззвел, высек из темной скалы, придав ему черты её лица и вставив два ярких самоцвета вместо добрых и живых глаз.
Я горько поплатился за своё малодушие! Я лишаюсь рассудка! Воспоминания ещё больше разожгли мои ночные кошмары, своим желанием высказаться я добился противоположного эффекта.
Наши кольца висят на золотой цепочке, они прожигают мою плоть, как два раскаленных клейма. Не могу более писать...
Из бумаг покойного Альберта Дмитриевича Веневитинова, отставного поручика лейб-гвардии N-ского полка.